Чтение онлайн

– И?

– И изнасиловали Сатану! Пхе-хе!..

Мы пили чай, спасаясь от лютого мороза.

Бэм читал свои стихи.

Он выдал так, как будто читал в последний раз:

Ночи

подол,

забившейся в углы,

в зарнице ранней

след терял.

Я был один,

Гудели провода

Тогда

На стыке двух дорог.

Мои

скоропостижные

друзья

ушли –

и

с ними

бог.

В худых руках

ободранных берёз

был снег

как простыня.

Из подворотни

брань,

да

крепкое словцо

лилось.

Трамвай небрежно капал ток,

тянул из-за угла,

Людей катая гроздь 1 .

И вот поэзия иссякла, как исчезает в бокале пиво.

Бэм стиснул челюсти, и волшебство растаяло, вернув обыденные звуки. Чрезмерное дыхание. Звонкое почёсывание. Хлюпанье сопливых носов и стоны голодающих желудков.

Всё было идеально, вот только Альба разорвал старческим ворчанием пелену обаятельной тишины.

Он сказал, что о ночи написано уйму строк, одно и то же, в каждом поколении найдётся хоть один поэт, не лишённый этой темы.

Он говорил, что приземлённое говнище съедает гениев.

Его арматурный взгляд был одержим поиском ответа, и он сказал:

– Народ, когда же вы воспарите к свету? Я устал видеть в вашем творчестве реальность, я и так ей сыт по горло. Нам нужна фантастика! Вы понимаете это? Волшебство! Магия литературы! А не эти ваши трамвайчики.

Похоже, Альба мало гулял по ночным улицам Города.

На что он мне дал чёткий ответ, что по ночам он обычно пишет тексты, только в это время ему открывается какой-то там таинственный Портал, либо он спит, ведь с его не шибко хорошим зрением вряд ли получится слоняться по темноте. Да и зачем вообще?

А я ему говорю, что из-за моей ночной работы часто приходилось прогуливаться во мраке, сплетающийся над макушкой Города. Это ведь такое непередаваемое чувство, когда ноги волочат тело, а в наушниках поют о том, как «сильные да смелые головы сложили в поле в бою 2 », или как «заблёванный звёздами город не спит 3 ». Бродишь по ночной жизни в потоке рок-музыки, блуждаешь под окнами домов, как потерявшийся пёс, и ищешь за стеклом чей-то внимательный взгляд. И светят над тобой фонари. И рассеянно сыпет снег. Или мерно дует ветер. И в эти минуты пробуждаются в голове безумные идеи: некоторым никогда не сбыться, а другие с тобой остаются навсегда, будто в курсе того, что когда-нибудь ты их само собой воплотишь в реальность.

И, вероятно, Бэм однажды брёл в ночное время суток, и в его сознании проявился этот образ: ночь, трамвай, берёзы, снег. И всё это застыло поэзией на листе его тетради.

Но судя по ощеренной бороде, я Альбу нисколько не убедил. Он остался при своём мнении. А я при своём.

И в тот момент появилась Анна. И сразу стало теплей.

Она возникла будто из ниоткуда. Она вошла, как привидение, тихо, не спеша. Встала на мгновение у порога, будто размышляя о том, какого чёрта сюда её занесло, а потом, покачивая бёдрами, обтянутыми джинсами, продвинулась к столу.

И вот так судьба распорядилась, она села на стул, напротив меня.

Я вцепился в неё взглядом. Она, в свою очередь, смотрела на меня.

Но тут настал мой черёд читать, и я открыл рюкзак, извлёк свою рукопись и, ощущая тихие взгляды множества пар глаз, прочёл название жирным шрифтом

«Дети покинутого бога»

До Урочища рукой подать, а он замер на отвесном краю Пустыря и содрал с лица противогаз. Он почувствовал резь в глазах, и слёзы покатились по его морщинам. Он глубоко вдохнул ноздрями больной воздух и медленно выдохнул из груди давящую усталость.

На нём был старый протёртый плащ, весь в прорехах и заплатках, а на бледном, как у покойника, лице синели шрамы.

Он облегчённо улыбнулся пересохшими губами, так как увидел в переливающемся свете огней населённый пункт, лежащий в глубокой лощине, и дымящийся реактор Атомной Электростанции чуть поодаль на вспученном холме.

Чернело тающее солнце, и он, скрестив руки за спиной, стоял под серой небесной твердью, широко расставив ноги, и казался сам себе огромным, как колосс, уткнувшись в космос головой.

Пронизывающий ветер нудно выл с севера, набегал безжалостными порывами, пытался сдуть он человека. Но человек стоял непоколебимо, словно монумент. И сконфузившийся вихрь летел вперёд, мстительно гнул ковыль и яростно разбивался о высушенные кусты бурьяна.

Через пару-тройку шагов человек чуть не сверзился в глубокую яму, не на шутку удивился её наличию в таком запущенном месте. Он нагнулся, всматриваясь в черноту, не разбирая дна, и ему казалось, что не он смотрит в яму, а яма смотрит на него. Он бы ещё долго вглядывался в её бездну, да вот только лёгкое удушье в горле отвлекло его, ведь в воздухе роилась радиация.

Ему бы уйти, спуститься по некогда проторенной, но уже содержательно заросшей тропинке вниз, к Урочищу, но он стоял, словно заворожённое дитя, сторожил закат и смотрел в пустые небеса, будто ждал ответа на давно поставленный вопрос. Но он впустую тратил время своей жизни и ощущал, как коченело на черепе его лицо, как кожа дубела, стягивая мышцы.

Небеса молчали. Только ветер стонал, как убитая горем мать над трупом сына. И человек стоял над пропастью, и в тишине его тела стучало набатом яростное пламя сердца.

Небо так и не ответило. На нём вызревал мглистый беспредельный космос.

Человек сунул длинную широкую ладонь с костистыми пальцами в боковой вместительный карман плаща, долго что-то там искал, вскоре нашарил и вынул, стискивая рукоять, увесистый автоматический пистолет сорок пятого калибра. После недолгих размышлений он поднял руку вверх и прицелился в космическую пучину. Указательный палец до упора сжал тугой курок, съёжилась-скрипнула пружина, боёк расшиб капсюлю патрона.

От оглушительного выстрела в теле мужчины прокисли последние остатки души, и он почувствовал себя как будто с двух сторон, будто смотрел на себя чужими глазами и диву давался, как пронизывающая полость окольцевала его сердце.