Чтение онлайн

Постепенно я начала различать определенное расположение звезд. С первой половины июня около луны загоралась одна и та же звездочка, но с каждым днем отходила все дальше и дальше, пока совсем не пропадала. Одни расположения звезд напоминали ковш, другие — островерхую крышу, третьи извивающуюся змейку. А еще на небе была светящаяся туманная дорожка. Дедушка говорил, что это Млечный Путь. В давние времена люди с караванами верблюдов, передвигаясь по пустыням, находили дорогу домой по этому Млечному Пути. Из своей постели на балконе я широко открытыми глазами смотрела на Млечный Путь и хорошо видела погонщиков верблюдов, длинный караван, суровые, опаленные солнцем лица людей. Мне казалось, я даже слышу глуховатый перезвон колокольчиков на шеях верблюдов. И под это слышимое только мною треньканье колокольчиков, под мерцание звезд, которые туманились, расплывались в глазах, под вздохи Каспия я вплывала в сон, в мир волшебных видений и, легко касаясь голыми ступнями лунной дорожки, летела, летела к серебристым облакам.

Я не знаю, как у других, но у меня в памяти часто остается не само событие и даже не лицо конкретного человека или предмет, а какой-то отдельный жест, интонации голоса, запах…

Белое, полуденное небо. И нестерпимо сверкающее золотом пятно над столом. Если прищуриться, сосредоточить мысли на этом пятне, оно вдруг напомнит тебе самовар. Медный, крутобокий, начищенный толченым кирпичом. Он так сиял, отражая солнце, что казался золотым.

— А он и в самом деле золотой? — спрашивала я маму; это она доводила до блеска наш самовар.

— Скажешь тоже, — мама легко вскидывала руку, так легко и красиво, что рука казалась крылышком.

Вообще у мамы все получалось как-то красиво, и двигалась она стремительно, легко, и волосы она причесывала как будто ивушка шевелит ветвями под ветерком.

Как-то дядя, услышав мой вопрос, сделал очень серьезное лицо.

— Конечно, золотой! Вот приедем в город, отнесу самовар к зубному врачу, и сделаем тебе золотые зубы.

Мама покачала головой, улыбнулась.

— Нет, дядя, — возразила я. — Как же нам без самовара? Представляешь, дача без самовара!

— Что правда, то правда, — почесал себе затылок обескураженный моим вопросом дядя. — Но и тебя ведь жалко — такая красивая девочка, а двух зубов уже не хватает. Кто тебя замуж возьмет?

Последнее обстоятельство меня очень встревожило. Все выходили замуж, и мама, и тетя, даже противная бабушка имела мужа, а я, такая красивая, хорошая, останусь одна? И в то же время мне было очень жаль самовара. Я шмыгнула в комнату и стала разглядывать себя в зеркале. И в самом деле кое-где уже не хватает зубов, оставшиеся тронуты чернотой. Я долго колебалась: что же делать, выйти замуж или сохранить самовар? Наконец решила: ах, лучше выйду замуж. Дядя прав, буду щеголять блестящими, золотыми зубами.

Мой дядя всегда веселый. Его не так-то просто загнать в тупик — он из любого положения быстро найдет выход. Даже бабушке не удается его расстроить. На ее зловещее шипение он постоянно отвечает шуткой, и, смотришь, обстановка разрядилась.

— Мы сделаем все, чтобы ты была самая красивая. На твоей свадьбе и жених, и все остальные только и будут делать, что смотреть на твои сверкающие зубы.

Что мне оставалось? Хотя я очень любила, когда вечерами все собирались вокруг самовара, собственная красота мне была дороже. С тех пор, как увидит меня дядя, тут же шепнет:

— Не волнуйся, сделаем, как решили. Зубы у тебя будут — загляденье. И никто не узнает нашу тайну.

Я терпеливо ждала — долго ждала… Но дядя не вернулся с войны, и что-то ушло из моего детства. Зубы у меня выросли сами по себе, ровные, белоснежные. А вот дядя так и не вернулся. И никто мне не может заменить его. Сколько лет прошло — он стоит перед моими глазами, высокий, сильный, с размашистыми жестами, все понимающий с полуслова. Старый самовар стоит у меня дома, и я его никогда никому не отдам. От него тянется тропинка из нелегкой взрослой жизни в волшебную, солнечную страну моего детства, где жили-были дед да баба, мама моя и отец. Для меня самовар стал драгоценной частицей прошлого. Дороже всякого золота.

Говорят, руки очень существенное дополнение к портрету человека. Руки дедушки всегда творили добро, умели возделывать землю, разжигать огонь, бережно держать ребенка… Но я никак не могу привыкнуть и каждый раз вздрагиваю, когда вижу в его руках острый нож. Он спокойно точит лезвие о камень. Это так не вяжется с образом дедушки.

Обычно это случалось осенью, когда откормленные им два барана должны были быть зарезаны. Он холил их все лето. Они были очень привязаны к деду и бегали за ним, как собачки. Но ноги словно прирастали к земле, жгучая тайна жизни и смерти влекла, притягивала, и с замиранием сердца наблюдала я за приготовлениями деда.

— Не забудьте дать барану воду и сахар, мясо станет вкуснее, деловито советовала бабушка.

Мама молча приносила воду и сахар. А дед все точил и точил свой нож. И вдруг, словно что-то почувствовав, баран начинал тревожно блеять, мне даже казалось, что из глаз его бегут слезы. Меня ужасало то, что должен совершить дедушка. Он не мог не заметить моего несчастного лица и, наверно, хорошо понимал, что творится в моей детской душе.

— Ну, ну, не переживай, внучка. Это, понимаешь, так природой устроено. Чтоб ты и другие дети росли крепкими и здоровыми — вам надо мясо, молоко… И природа об этом позаботилась. Такова жизнь.

Я не очень понимала деда, да и говорить мне не хотелось. Впервые открылась мне неизбежная и трагическая грань жизни: живое убивает и пожирает живое…

Я убежала за дом, чтоб не видеть, как дед будет убивать баранов. Вернулась, когда дедушка уже проворно сдирал шкуры с подвешенных к тутовому дереву туш. Я вдруг почувствовала ненависть к этому тутовому дереву. Оно отныне было причастно к убийству, и листья его казались мне мясистыми от выпитой крови.

Освежеванная туша исходила паром. Дед ножом отсек кусочек от курдюка и съел его прямо сырым. Аккуратно нарезанные куски мяса он складывал в таз. Постепенно на глазах вырастала целая гора кровавого цвета. И мне казалось, что ни сейчас, ни потом я никогда не смогу проглотить ни кусочка мяса, так мне было тяжело.

Бабушка была единственной сестрой семи братьев, и это явно отложило отпечаток на ее характер. Избалованная, капризная, властная, она постоянно дерзила деду, он же, будучи человеком мягким, сдержанным, старался избегать конфликтов и на все ее ехидные реплики обычно отвечал молчанием. Я удивляюсь безграничности его терпения, терпения длиной в целую жизнь. Иногда из-за какого-нибудь пустяка она начинала кричать, старалась побольнее обидеть его, порой даже оскорбляла. Дед как-то вбирал голову в плечи, стискивал зубы, и лицо его темнело. Но я не могу вспомнить случая, чтобы он ответил ей. Отношения взрослых людей всегда не очень понятны детям, дед с бабкой меня очень удивляли. Как могли соединиться на долгую жизнь эти два столь разных человека? Почему он молчал? Может, не хотел сгущать атмосферу в доме, избегал ссор ради меня, мамы? Я очень жалела деда из-за его незащищенности, а к бабушке с каждым днем росла неприязнь.

Кажется, не было предела ее жадности, эгоизму. Единственная сестра семи братьев заставляла маму и дедушку работать с утра до вечера. Стоило им присесть под тутовником и перекинуться парой слов, как она тут же находила им новую работу. Несмотря на то что жили мы в двух шагах от моря, купаться я ходила с соседями, потому что ни мама, ни дедушка не могли пойти со мной: им было не до меня, они едва успевали выполнять поручения бабушки.

Но вот приезжал папа, и все порядки в доме менялись — маме и дедушке дышалось свободней. Мама могла посидеть, пошептаться с мужем, побыть со мной. Настороженные большие глаза бабушки неодобрительно следили за всем этим. Видно, не по душе ей были все эти вольности, но она ничего не могла поделать, не смела при отце командовать и, хотя злилась, все делала как-то нервно, беспокойно, но ни к деду, ни к маме не придиралась, не заставляла работать.