Брат мужа
Шрифт:
Что?
Я уже потеряла нить, слишком оглушенная происходящим, моргаю удивленно, пытаясь понять, о чем он сейчас.
О Севе?
Что он спросил только что? Что сказал?
– Понимаю… – хрипло шепчет Иван, и горячее его дыхание на моих губах уже чересчур интимно. И надо отвернуться, и прийти в себя, наконец… У меня там Сева…
Цепляюсь за эту мысль, за имя мужа, как за последнюю соломинку, способную удержать, но тут Иван еще сильнее сокращает расстояние между нами, прижимаясь губами к моему рту.
И соломинка рвется.
У меня сразу же подкашиваются колени, отказываясь держать дрожащее тело в вертикальном положении, но Иван не дает мне упасть.
Не прекращая целовать, подхватывает за талию и рывком протаскивает по стене вверх, с легкостью отрывая меня от пола.
Я ничего не могу поделать с этим, вообще, кажется, не понимаю, что положение мое становится еще более шатким.
Слишком уж горячие у Ивана губы, слишком жесткий поцелуй.
Он не целует, он словно подчиняет меня, сводя с ума напором и какой-то отчаянной, безумной искренностью.
Меня никогда так не целовал муж. Ни в самом начале наших отношений, когда ухаживал, ни во время медового месяца… Ни, тем более, после.
Иван словно с ума сходит, поглощая любой возможный протест, сжимает своими крепкими ладонями с такой силой, что даже вздохнуть не могу, не то, что высказать протест.
Мне жарко, душно, невероятно горячо везде. Особенно там, где он касается. А касается он, кажется, везде. По всему телу чувствую огненные тиски его рук. Они плавят меня, сводят с ума, лишают воли и сил.
Я просто не способна сейчас ничего сделать, я ему и отвечать не могу, даже если бы и хотела, слишком он напирает, бесцеремонно вторгаясь на чужую территорию и забирая, захватывая ее себе.
Растерянно вишу в его объятиях, уступая этому напору, заражаясь так ярко транслируемой похотью, диким, каким-то отчаянным желанием.
То, что я сейчас испытываю, невероятно отличается от любого моего предыдущего опыта. Настолько, что даже сравнивать не получается. Это все новое для меня. И потому обескураживающее.
Не понимаю, что делать, как остановить это все.
А надо же остановить… Боже, что он делает со мной? Как он?..
На мгновение Иван отрывается от моих губ, словно позволяя прийти в себя, сделать глоток воздуха, не отравленный его яростной страстью, и я хочу этим воспользоваться, чтоб сказать «нет»…
Но в эту же секунду он легко, играючи, перехватывает меня, сажая на себя полностью, подбрасывает чуть выше, словно ребенка, и жадно лижет шею возле уха.
И я забываю все слова, выгибаюсь невольно, не в силах контролировать свое тело. То, что он делает – круче поцелуя даже! Интимней! Острей!
Сквозь сжатые губы вырывается стон, оглушающе звучащий в полной тишине квартиры.
Иван замирает, глядя на меня затуманенно и дико, всматривается в мое лицо, словно выискивая там что-то, очень нужное ему…
А через мгновение рычит сквозь зубы несдержанно, матерно, и в один шаг перемещает нас в ванную комнату. Захлопывает дверь, сажает меня на стиралку, резко, за бедра поддергивая к себе ближе. Не давая мне, оглушенной сменой локации, опомниться, снова наклоняется и целует. Теперь уже совершенно не сдерживаясь, вовлекая меня в такой ураган, что из головы мгновенно вылетают все оставшиеся там предохранители.
Больше я ничего не помню, ни о чем не думаю, он не позволяет мне это сделать, безжалостно зацеловывая, сминая, терзая своими губами, руками, собою. Это какое-то умопомрачение, помешательство, безумие!
Я горю в его пламени, я умираю!
Стена на спиной, кафельная, холодная, совершенно не остужает. Огромный мужчина, так умело и жадно терзающий меня, неумолим. Он не позволяет мне опомниться, оттолкнуть, да что там! Он даже крикнуть мне не позволяет, в какой-то момент просто закрыв жесткой ладонью губы и неистово жаля горячими поцелуями шею и грудь.
Я только бессильно хватаюсь за его мощные плечи, выгибаюсь и отдаю ему все, что он хочет забрать сейчас.
Все отдаю.
И, уже отключаясь в момент полного и окончательного безумия, ловлю себя на нехватке кислорода… Как при гибели, когда тонешь, и нет тебе спасения. И солнечный свет становится все более блеклым, растворяясь в толще воды над головой.
Наверно, именно это чувствуют тонущие люди.
Последнее, что они видят. И последнее, что они ощущают.
Я утонула.
В нем.
Мне не спастись, боже…
23
Трясти после случившегося перестает далеко не сразу. Ловлю губами раскаленный воздух, бессмысленно глядя прямо перед собой и ничего, вообще ничего не видя!
Иван сжимает меня по-прежнему крепко, не позволяя дернуться, застыв каменной глыбой напротив.
Его дыхание на моих губах все еще обжигает, а мощная, широкая грудь – горячая, словно печка, но, несмотря на это, в сознание я прихожу первая.
В глазах темно, и это хорошо, потому что смотреть сейчас на Ивана, в его лицо – просто невозможное испытание! С ним я точно не справлюсь.
А вот во мраке…
Крепче зажмуриваюсь и изо всех сил упираюсь ладонями в его огненно-жаркую кожу, дышу тяжело и прерывисто.
Но Иван не шевелится и вообще никак не торопится освободить меня, и сердце принимается судорожно колотиться в груди. От ужаса, от дичайшего страха, что не отпустит! Не подчинится! Не захочет освободить! И, может, наоборот, решит… продолжить… Кто ему помешает в этом случае?
Сева, бессмысленно пялящийся сейчас в экран телевизора?
Соседи, если вдруг мне придет в голову дикость крикнуть и позвать на помощь?
Никто. Никто мне не поможет.
Я наедине с сильным, жестоким, бесприципным, как выяснилось, мужчиной.
Со зверем наедине.
И нет выхода из этой ловушки!
Упираю ладони сильнее, принимаюсь, на эмоциях и ужасе, биться в руках Ивана, словно птица в силках, бормочу сбивающимся сиплым голосом:
– Нет… Нет… Отпусти! Отпусти меня!
Век не размыкаю, страшно очень, страшно, страшно, страшно!
Тело, все еще трясущееся от афтешоков нежеланного удовольствия, что заставил испытать этот жуткий человек, начинает дополнительно дергать дрожью ужаса. Одна реакция накладывается на другую, и мозг окончательно дурманит пеленой кошмара наяву.