Чтение онлайн

– Лежи, милый, лежи, все хорошо. – Анна хищно оскалила зубы и двумя руками, с размаху, всадила лезвие Федору в грудь. Муж дернулся, крик, зарождавшийся в глотке, превратился в сдавленный хрип. Анна выдернула нож и, впав в ликующее остервенелое забытье, ударила снова. В лицо и на грудь брызнули горячие струи. Она била еще и еще, кромсая податливую мягкую плоть. Марья, залитая кровью, хохочущая, как дьяволица, запрокинула Федору голову. Лезвие вошло под кадык и застряло, Анна налегла весом всего тела и принялась пилить, раскачивая скользкую рукоять туда и сюда. Федор, еще живой, сипел и надувал черные пузыри. Не было ни страха, ни жалости. Противно захрустело и чавкнуло, Марья напряглась, обрывая растянувшиеся жилы, и отлетела к стене, сжимая отрезанную Федькину голову. Тело обмякло под Анной, сжимая взбитые простыни и перебирая ногами. Анна охнула и задрожала от волны захлестнувшего удовольствия.

Они вышли на крыльцо в теплую летнюю ночь: окровавленные, голые и счастливые, с Федькиной башкой на вытянутых руках. В деревне хлопали двери, загорались крохотные огоньки и мелькали размытые тени. Немногочисленные луневские бабы шли к брошенному амбару и несли кровавое подношение, оставляя в избах прошлое и мертвецов. Каждая пожертвовала самое дорогое: сыновей, отцов и мужей. Ведь любовь к Великой нельзя делить больше ни с кем. Не было выбора, не было сомнений, не было размышлений, осталась только всепоглощающая ослепляющая любовь. И Мать ждала их…

На рассвете бабы впряглись в телегу, крытую тканью, и ушли лесной дорогой в сторону соседней деревни Желонки, нести любовь Матери всем женщинам, встреченным на пути.

– Срань, – сплюнул Рух, выйдя из крайней к лесу избы. Противный дождик наконец-то угомонился; серое набрякшее влагой небо чуть просветлело. До Луневки доехали без приключений, миновав опустевшие Долматово и Желонку, вновь пройдя кровавую дорогу в обратную сторону. Единственное, на отворотке с тракта повстречали заложного. Оживший мертвяк стоял у обочины и бился дурной башкой о сосну. Судя по промятому черепу, сосна уверенно побеждала в этой упорной, но неравной борьбе. Бучила несчастного пожалел и прибил – неча шастать и на деревья ни в чем не повинные нападать. Звонок был тревожный, но хотелось верить в удачу. Ага, как же, хер там бывал.

Луневка встретила умиротворением, спокойствием и благостной тишиной. А кому буянить, если не осталось ни единой души? Самые паскудные ожидания целиком и полностью оправдались. Вся деревня – пяток домишек, сараюхи и колодец, обнесенные старым, почерневшим от времени тыном. В избах беспорядок и засохшая кровь. Мертвец сыскался один – порядочно подгнивший мужик без головы. В кровати умер и голым. Как ни погляди, завидная смерть. Голову не нашли, да особо и не искали. Какой теперь с нее толк? Никанор под кровать заглянул, и на этом поиски кончились. Остальные погибшие – а судя по кровавым подтекам, было их не больше десятка – давно поднялись и ушлепали по своим мертвячьим делам. Тот дурачок на повороте из них, наверно, и был.

– Ну чего? – спросил Никанор, настороженно зыркающий по сторонам.

– Ничего, – хмыкнул Рух. – Ничего хорошего, братец мой поп. Тут сраным начальником полиции не надобно быть, чтоб понять – все наши беды отсюда идут. Где-то тут корень зла, рядом совсем. Деревенька на отшибе, другого жилья рядом нет, местечко укромное: вокруг только лешие шишки из задницы достают. Тварь схарчила местных и дальше известной дорожкой пошла, подъедая деревни и села одно за другим, пока в Ушерск не дошла.

– Что за тварь? – затаил дыхание Никанор.

– Злобная, не умеющая себя вести и ужасно паскудная, – отозвался Бучила. – Точно пока не скажу, может, вид какой новый, даст бог, открытье научное сделаем. Я ее условно Баботыром зову. Потом, конечно, нормальное название придумаем, на латыни, как полагается. Мразотикус обыкновеникус, например.

– Почему Баботыром? – не понял священник.

– А не очевидно? Два и два до сих пор не сложил? Во всех случаях одно и то же всегда: мужики убиты от мала до велика, бабы пропали. Скотина эта бабам в головы лезет, может, чары накладывает, может, еще как, но к покорности приводит и подчиняет.

– Значит, и моих забрала, – ахнул Никанор.

– И твоих, – подтвердил Рух. – Да ты и сам в доме бургомистра видал. Все пропавшие бабы там, башку на отсечение даю. Зачем и с какой целью, говорю сразу – не ведаю. Да и не важно это. Сейчас нужно выяснить, что за тварь, чем живет и как ей гузно разорвать.

– Легко сказать, – фыркнул Никанор. – И как выяснишь?

– Всему вас, святош, надо учить, – вздохнул Рух. – Привыкли, что в Писании истину вам на блюдечке подают, а жизнь-то на самом деле штука сложная и заковыристая, и никаких прямых ответов в ней нет. Только личное постижение, дорогой ты мой человек, только личное. Пробы и ошибки. Вот сейчас и будем ошибаться и пробовать. Ну, или нас будут. Дуй-ка за мной.

И Бучила, весело насвистывая, направился в сторону притаившегося за околицей черного леса. Опыт подсказывал: если кругом людей нет, срань всякую надо в чаще искать. Попер напрямик, через поле, под ногами хлюпала размокшая жижа, ржаные росточки, слабые и безжизненные, втаптывались в рыжую грязь. М-да, если Господь прореху в небе не залатает, пропадет урожай, сгниет на корню. На скудной новгородской земле и без того изобилия нет, а не уродится хлеб – считай, можно ложиться и помирать. Уже к зиме, как подъедят жалкие крохи, в ворота сел, городишек и деревень постучится голод, собирая обильную жатву из человеческих душ. На долгом Руховом веку большой голод случался три раза, и перед глазами вновь и вновь вставали исхудавшие до костей мертвецы, зарево пожаров и матери, продающие детей за пригоршню овса.

Бучила перевалил за пригорок и остановился. Чуть ниже, за краем поля, на зеленой лужайке, спускавшейся к неширокой реке, стояла корова, опустив морду в траву, подфыркивая и аппетитно жуя.

– Корова, – изумился плетущийся следом отец Никанор.

– Да ты прямо сыщик! – восхитился Бучила. – А я думал, змий летучий о трех головах!

Корова, услыхав голоса, подняла башку и уставилась темными внимательными глазищами. Кончик правого рога обломан, на лбу приметное белое пятнышко, на шее обрывок веревки. Скотинина как скотинина, но отчего-то по спине пробежал противненький холодок.

– Здра-асьте, – протянул Рух, осторожно подходя ближе. – А чего это мы тут делаем?

Корова протяжно мукнула, не выказывая ни беспокойства, ни страха, словно пастись в двух шагах от мертвой деревни было в порядке вещей. В глазищах читалось равнодушие, дескать, шляются всякие, отрывают от важных делов.

– Иди сюда, голубушка. – Никанор вытянул руку.

– Не трожь, – предупредил Бучила.

– Почему?

– По кочану. Ты и вправду дурак? Вся скотина в деревне волками и мертвяками сожрана начисто, а эта, вся такая красивая, прыгает на лужку, словно в коровьем раю. А до леса сотня саженей. И пастуха я тут вроде не вижу. По мне, подозрительно.

– С ума ты, Заступа, сошел. – Никанор коснулся коровы. Та дернула вздутым боком и чуть отступила.

– Ну так целуйся с ней. – Рух обошел корову и двинулся к лесу. До животины ему дела не было, без нее забот полон рот. Речушка оказалась всего с пяток шагов шириной. Не речушка – ручей. В темной торфяной воде вилась гнилая трава, по течению плыли мелкие ветки и листья. Узкий мосток из березовых жердей угрожающе шатался и надсадно скрипел.

– Злой ты, – сказал догнавший упыря Никанор, волоча покорно перебирающую копытами корову за собой.