Чтение онлайн

Но когда я поставила ногу на первую ступеньку, служительница из дамской комнаты выскочила у меня из головы. Сейчас я чувствовала то, что чувствовала бы моя мать, собирающаяся пойти отобедать. Поднимаясь по ступенькам и вдыхая ароматный воздух, я переполнялась ее радостью. Поднявшись на площадку, я смотрела на все ее глазами: мне страшно нравились цепочки, соблазнительно шуршащие на окнах, и приватная атмосфера помещения. Над баром по-прежнему висела скульптура Липполда, напоминавшая бронзовые сосульки. Мой взгляд упал на застеленный ковром пол, потом я приметила в одном месте огромный бриллиант, в другом — дамскую сумочку, а уши словно бы услышали роскошно-соблазнительный шелест денежных купюр. С материнской самоуверенностью я подошла к бледному мужчине, сидевшему за столом с книгой регистрации забронированных столиков.

— Мы не зарезервировали столик, — сказала я материнским жеманным голосом, — но подумали, что в зале с бильярдом вы могли бы найти место для двух пожилых леди.

Он оторвал глаза от книги и внимательно взглянул на меня. Я кокетливо ему улыбнулась, как делала это мать в последние годы своей жизни. Этой улыбкой я словно бы хотела сказать: «Я прожила бурную жизнь и о многом могла бы вам рассказать».

Мы посмотрели друг другу в глаза, и он принял решение.

— Ну разумеется, — сказал он. — Если вы, молодые леди, соблаговолите последовать за мной.

И он повел нас в зал мимо огромного гобелена Пикассо, в землю обетованную.

Возможно, что-то изменилось в связи с недавно опубликованной статьей о работе ресторана «Ле Сирк», а может, я напомнила ему его собственную мать. Либо менеджеры ресторана «Времена года» время от времени забавляются тем, что уделяют повышенное внимание совершенным незнакомцам. А что, если он узнал меня под гримом? Какова бы ни была причина, сегодня был наш день.

Метрдотель подвел нас к столу возле бассейна. Я положила руки на белый мрамор, с удовольствием ощущая его гладкую прохладу. Метрдотель предупредительно выдвинул для меня стул и, дождавшись, когда я сяду, сказал:

— Позвольте принести вам шампанское.

Судя по его тону, наше согласие стало бы для него великой честью.

— Благодарю вас, — сказала я.

Ничего другого Мириам и не ожидала. Я взяла из серебряной вазы круассан и принялась изучать меню.

Клаудия удовлетворенно вздохнула. Когда разлили шампанское, она взяла свой фужер и сделала пробный глоток. Улыбнулась и снова глотнула.

Явилась закуска — рулет из копченого лосося, закрученного вокруг сливочного сыра. Закуска напоминала огромную оранжевую конфету тоффи. Сбоку на тарелке лежал кружевной зеленый салат, маленький и очаровательный, словно украшение с пасхальной шляпки.

— Чудесно! — воскликнула Клаудия, отставив пустую тарелку. — Просто чудесно.

— У меня для вас есть кое-что получше, — сказал человек, встав перед столом с тарелками в обеих руках.

Его лицо состояло из одних углов — острый подбородок, длинный нос, челка, падавшая на веселые черные глаза. Он заманчиво стукнул тарелкой об тарелку и поставил их перед нами.

— Ризотто, — сказал он, раскатывая звук «р», так что его итальянский акцент стал очень заметен.

К нему присоединился услужливый официант с подносом.

— Поскольку вы пришли к нам в разгар трюфельного сезона, — продолжил итальянец и взял с подноса шишковатый клубень, — то вы должны отпраздновать это событие вместе с нами.

— Трюфели! — воскликнула Клаудия. — О трюфели, трюфели, трюфели!

В ее устах одно это слово вызывало аппетит.

— Трюфели! — сказала она еще раз своим звучным голосом.

Она сложила руки, словно дива на оперной сцене, и драматически произнесла:

— Самая божественная еда на земле.

Клаудия голодным взором смотрела, как белый трюфель ложится стружками поверх ее ризотто. Аромат был таким густым и влажным, что я не удивилась, когда Клаудия нагнулась над тарелкой и вдохнула.

— Божественно! — повторила она, не выходя из образа оперной дивы.

Итальянец был приятно удивлен.

— Какой трюфель предпочитаете? — спросил он ее. — Черный или белый?

— Белый, однозначно, — ответила она. — У него самый ускользающий аромат на земле. И вкус такой тонкий, его в полной мере прочувствуешь, когда призовешь на помощь все органы чувств.

— А вы? — повернулся ко мне итальянец.

— Черный, — услышала я собственный голос.

Это была неправда. Я всегда считала, что черные трюфели напрасно перехваливают. Но так ответила бы моя мать. Сомневаюсь, что у нее было определенное мнение на этот счет, но она непременно возразила бы Клаудии, так ей было бы интереснее. И поэтому я сказала:

— Черные трюфели, в отличие от белых, более земные.

Итальянец расхохотался.

— А, да, земные, очень земные, — подхватил он голосом соблазнителя.

Уж не вздумал ли он пофлиртовать со мной?

— Кажется, это Джулиан Никколини, — прошептала я Клаудии. — Он один из владельцев.

— Надеюсь, что это он! — ответила она. — Думаю, что владельцы не очень-то обрадуются, если их работники разбазарят трюфели. Ты хоть представляешь, сколько они стоят?

— Слабо, — улыбнулась я. — Но не беспокойся. Если все, что я читала об этом ресторане, правда, то нам выставят счет за каждый кусочек. Возможно, они тут все хорошие, но не настолько хорошие.

После того как помощник официанта увез тарелки, угловатый мужчина вернулся.

— Вы не можете уйти из «Времен года», не попробовав нашу фуа-гра, — сказал он и указал на официанта, державшего две тарелочки. — Скажите мне, как вам понравятся груши в качестве дополнения, — продолжил он, когда официант поставил перед нами фуа-гра.

Клаудия, похоже, вошла в чувственный экстаз.

— Подумать только, — сказала она, положив в рот кусочек, — что все эти годы мы сюда не приходили…

В ее голосе слышалась тоска по обедам, которые она пропустила.

Когда мы закончили, итальянец вернулся и настоял, чтобы мы попробовали новейшее блюдо — филе бизона в перце.

— Совсем немного, — согласилась я, — только из уважения. Я действительно не могу больше в себя вместить.

Но я наслаждалась блюдом за свою мать, думая, какое удовольствие доставил бы ей этот бизон. Такая трапеза, как сегодня, могла бы согревать ей душу воспоминаниями несколько лет. Ее не столько интересовала еда, сколько ощущение собственной значимости, внимательное обслуживание. Я отправила в рот еще кусочек, и ожил не только вкус, но и воспоминания. Мясо было диким и первозданным, как стейки моего детства. В нем ощущалась основательность, требующая хорошего пережевывания. Я распознавала сильный и властный запах травы и неба Дикого Запада. И неожиданно для самой себя произнесла классическую материнскую фразу, ту, что она говорила каждый раз, когда пища ей особенно нравилась.