Чтение онлайн

— Это, — сказала я, — лучшее, что я когда-либо ела.

— О, моя дорогая! — воскликнула Клаудия, ее глаза наполнились слезами. — О, моя дорогая, как бы она порадовалась, если бы оказалась здесь!

«Гораздо больше, чем я», — подумала я. И неожиданно поняла, что означало для меня превращение в Мириам. Эта роль позволила мне посмотреть на нынешнюю трапезу совершенно по-новому. Моя мать могла быть несносной, но, когда она была счастлива, то полностью отдавалась моменту. Превратившись в нее, я забыла о том, что я ресторанный критик, сторонний наблюдатель, мысленно взвешивающий каждый проглоченный кусок, оценивающий каждое блюдо.

Поначалу я надевала на себя чужую личину, чтобы обманывать работников ресторана, но сейчас я поняла, что тем самым обманывала и себя. Я очень хотела узнать, что на моем месте чувствует другой человек. И мне понравился такой театр. Накануне я получала удовольствие от каждой минуты своего представления. Сейчас, во время роскошного ленча, я начала задумываться, что меня ждут другие маски. Интересно, какие уроки мне предстоит извлечь из опыта женщин, в которых я превращусь?

Когда вспоминаю свою мать, хлопочущую на кухне, то думаю о двух блюдах, которые она готовила действительно хорошо. Это одно из них. Большинство американцев в пятидесятые годы не ели мидий, и, подавая их, мама чувствовала себя продвинутой, прогрессивной женщиной (давалось это нетрудно, поскольку блюдо дешевое).

В те дни мидии были большие, с обросшими водорослями ракушками. Их собирали на берегу. Из сомкнутых панцирей свешивались длинные бороды. Отскабливать раковины и убирать бороды заставляли меня — неблагодарная работа занимала несколько часов.

В наше время мидии по-прежнему дешевые, но с ними легко управляться. Фермерские мидии маленькие, чистые. Все, что вам требуется, это сполоснуть их и бросить в кастрюлю. Я не знаю более быстрого и приятного блюда.

Вам понадобятся:

Вымойте мидии.

Возьмите большую кастрюлю, положите туда лук шалот, влейте вино и в течение 5 минут варите при слабом кипении. Туда же опустите мидии, накройте крышкой и варите на сильном огне, время от времени встряхивая кастрюлю в течение 4 минут (все раковины должны открыться). Нераскрывшиеся раковины удалите.

Добавьте сливочное масло и рубленую петрушку, а также соль и перец по вкусу. Подайте в индивидуальных чашках. Поставьте на стол еще одну чашку для пустых раковин и хлеб с корочками, чтобы макать его в соус.

Рассчитано на 4 порции.

Если в «Лос-Анджелес таймс» вы допускали ошибку, редактор отводил вас в сторонку и вежливо указывал, в чем вы оказались не нравы, а потом давал советы, с помощью которых можно избежать повторения подобных просчетов в будущем. А вот за ошибку в «Нью-Йорк таймс» вас подвергали публичному осмеянию.

Мы все жили в постоянном страхе перед «зеленушками» — критическими замечаниями редактора. Каждый день Эл Сигал просеивал газету сквозь сито, выискивая наши ошибки. Одно время свои ядовитые комментарии он писал ярко-зелеными чернилами, но теперь «лучшие из зеленушек» становились известны отделу новостей уже в черно-белом исполнении. Мы вглядывались в страницы, желая узнать, кто совершил очередное преступление против журналистики. Иногда следовал одобрительный комментарий: «Великая газета должна гордиться такой фразой!» или «Ну и голова, интересно, чья она?» Куда чаще слышалась уничтожающая критика. «Тупица!» — такое замечание могло относиться к составленному кем-то некрологу или к статье, посвященной бывшему режиму в Аргентине. Похвальная вроде бы задача — учиться на ошибках коллег — никого не обманывала: мы все знали, что главной целью было унижение.

— О чем вы беспокоитесь? — спрашивала меня Кэрол, когда я выражала страх перед перспективой оказаться в «зеленушках». — Неужели вы боитесь, что перепутаете приправу, и по всему городу пройдет слух, что великий и могущественный критик из газеты «Нью-Йорк таймс» не может отличить базилик от майорана?

— Да, — призналась я, — именно этого я и боюсь. Вспомните, как оплошал Брайан, когда перепутал цвет скатерти.

— О, — сказала она уверенно, — такую ошибку вы не допустите.

Она была не права. Я умудрилась не попадать в «зеленушки» в течение пяти месяцев. Но потом я написала о стейках.

В девяносто третьем году Нью-Йорк наводнили рестораны, специализирующиеся на приготовлении мясных блюд. До этого времени политическая корректность, упадок экономики, чувство вины и калифорнийская кухня на протяжении двух десятков лет выступали единым фронтом против этой великой американской традиции. На смену пришли силы объединившейся оппозиции: укрепившаяся экономика заявила, что жадность — это хорошо и что надо гордиться американской национальной едой. В первый год моей работы в «Таймс» полдюжины мелких мясных ресторанов объединились. Это было только началом: по мере роста благосостояния жители Нью-Йорка начали смотреть на стейк как на национальное достояние, подтверждающее право первородства, а на потребление говядины и баранины как на патриотический долг. В связи с пересмотренными государственными стандартами по-настоящему хорошее мясо было вытеснено из супермаркетов, и рестораны заполнили образовавшуюся нишу. В Нью-Йорке невозможно быть ресторанным критиком и не писать о стейке.

Я провела несколько месяцев за изучением работы мясных ресторанов. Посещала как почтенные старые заведения, так и сверкающие новизной. Поглотила океаны закусок из креветок под соусом и акры картофеля. Пробовала всевозможные стейки, уносила из ресторана домой остатки еды, чтобы утром еще раз попробовать мясо. Я звонила мясникам по всей стране и расспрашивала их об устаревающей технологии разделки туши. И, как всегда, в ужасе изучала свои статьи, отыскивая возможные ошибки. Рассказывая об одном ресторане, не стала писать о цвете их салфеток (какие они, все-таки, бежевые или коричневые? — лучше ничего не сказать), в другой раз побоялась упомянуть специю (мускатный орех или мацис? [27] ). Тем не менее первое предложение моей статьи — «Если вы урожденный житель Нью-Йорка, то любовь к стейку в вашей крови» — ускользнуло от моего внимания.

Словесная полиция нанесла удар. «Зеленушки» ответили обидной фразой. Мое предложение обвели, а рядом четким красивым почерком написали: «А если вы китаец? Латиноамериканец? Поосторожнее с обобщениями».

В полном отчаянии я выскользнула из отдела новостей: как я могла написать такую фразу? Почему просто не сказала, что имею в виду? А надо было написать: «Поскольку я выросла в Нью-Йорке, стейк стал важной составляющей моего детства». Поскольку это была правда, никто не смог бы мне возразить.

Каждое воскресенье мы с отцом засветло отправлялись по спящим улицам Гринвич-Виллидж в поисках лучшего куска мяса. Шли по Десятой улице, на Гринвич-авеню замедляли шаг, прислушиваясь, как обитательницы дома предварительного заключения окликают своих дружков, стоявших под окнами на улице. Иногда на углу заглядывали в булочную Саттера и слышали чей-то пронзительный голос: «Возьми что-нибудь и мне, бэби», и я думала, как, должно быть, плохо сидеть в заточении. Но когда теплый запах масла и сахара ударял в ноздри, из головы вылетали все грустные мысли, я вдыхала вкусный воздух пекарни и понимала, что жизнь хороша. Я выходила из булочной, набив рот пирогом с джемом, и начисто забывала о тюрьме.