Чужая дочь
Шрифт:
Девочки, затаив дыхание, через узкую щелочку портьеры, подсматривала за Шульженко и её подругой. Тетки, как тетки, ничего особенного. Только модно одеты – приталенные бархатные платья с глубоким декольте, яркая помада, туфли на каблуках. Хохотали, курили сигареты с длинным мундштуком и … страшно ругались матом. Даже неудобно как-то стало. Посидели чуток и ушли. Шульженко понравилось в ресторане, и она отблагодарила Любу контрамаркой на концерт, которую та, сияя, вручила девочкам на следующее утро.
Галка не сдержалась и похвасталась матери. В ответ Зоя строго заявила:
– Малы еще, чтобы в одиночку шастать по вечерним концертам. Решайте, кто пойдет со мной. А не договоритесь, так оставайтесь обе дома.
Нина, узнав о таком раскладе, идти отказалась:
– Мне нужно сидеть с близнецами. А ты, Галчонок, все запоминай, потом расскажешь.
Вечером Зоя сделала начес, сверху приладила вязаную беретку, наложила на губы толстый слой алой помады и побрызгала за ушами «Красной Москвой». Галка стояла в дверях и не могла налюбоваться на маму. Ей пришло в голову, что мама, пожалуй, будет покрасивее Шульженко. Не умея справиться с нахлынувшей нежностью, Галка обняла маму, но Зоя отстранилась: «Осторожно, прическу испортишь». Когда вышли из дома, Галка тарахтела без умолку, вертелась около матери, словно щенок, выскочивший с хозяйкой погулять. Прижав пальцы к вискам, мама велела Галке помолчать и не путаться под ногами. Чуть приотстав, Галка окунулась в шлейф сладкого маминого аромата. Внутри нарастало ликование, как накануне долгожданного праздника. Галка никогда не сказала бы об этом Нине, но втайне радовалась, что подруга уступила билет. Впервые в жизни удалось выбраться куда-то с мамой. А впереди ещё целый вечер! Они будут сидеть рядом и перешептываться, склонившись головами друг к другу. И, может быть, мама возьмёт её за руку, как в детстве, когда ходили гулять в парк. А после концерта они не спеша побредут домой и, скорее всего, мама позовёт к себе ночевать, ведь время уже позднее. Они сядут пить чай и подробно, долго разговаривать о том, о сем.
В шумном оживленном фойе Курзала толпился народ, кто-то играл на рояле. Рояль был необычный, совсем не похожий на тот, что стоял в музыкальной школе. Больше всего Галку поразил его белый цвет, она и не знала, что рояли бывают не только черными. Рояль выглядел миниатюрней обычного, а фигурные ножки, походили на округлые цветочные вазы. Колесики каждой ножки-вазы опиралась на подставку из стекла, вроде блюдца для варенья. Галке подумалось, что рояль специально встал на серебряные копытца, чтобы казаться выше. Тут она услышала, как мужчина, стоящий рядом, шепнул спутнице: «Какой чистый звук! Это все хрустальные подпоры, для резонанса. А инструмент-то шикарен, наверняка прошлый век». Зоя Михайловна прихорашивалась у зеркала, оглядываясь по сторонам, и не обращала внимания на дочь. Раздался первый звонок, Галке не терпелось пройти в зал, но мама не торопилась, не спеша прохаживаясь среди многочисленных зрителей. Какой-то мужчина обратился к матери, она улыбнулась и тут же завязала разговор. Галка смущенно топталась рядом. Зоя Михайловна недовольно подтолкнула дочь к входу: «Нечего тут крутится, иди в зал, я тебя найду». Галка с облегчением проскользнула в партер и застыла на месте, сраженная красными бархатными креслами и беломраморными колоннами. По краям сцены высились две женские скульптуры в туниках, с венками на голове. Одна застыла в танце размахивая маской с веселым оскалом, другая грозила кому-то мечом, зажав в руке скорбную маску с зияющим ртом-подковой. Галка, любившая перечитывать древнегреческие мифы, сразу узнала дочерей Зевса – Музу Трагедии и Музу Комедии.
Галка задрала голову и рассматривала бронзовую люстру в виде перевёрнутого букета и лепнину из хоровода ангелочков на потолке. Места попались отличные, в третьем ряду. Прозвенел последний звонок, мамы все не было. Начался концерт, свет в зале притушили, только на подмостках горели фонари. Занавес распахнулся, из полумрака сцены вперед ступила женщина в серебряных туфлях и чешуйчатом платье. Прожектор обдавал ее то розовым, то зелёным светом, на шее мерцало ожерелье. Тягуче и сладко Шульженко запела: «Синенький скромный платочек, падал с опущенных плеч…» И Галка почувствовала вдруг такое волнение, такую прекрасную упоительную волнующую грусть, что полузакрыла в темноте глаза и слизнула с губы одинокую слезинку, скатившуюся по щеке вниз. Певица, словно почувствовав, что пора сменить тональность, затянула озорную песню про валенки. И вот уже Галка, вместе со всем залом притоптывала и прихлопывала, чуть ли, не подпрыгивая на месте. Где же мама? Пропустит самое интересное! Через некоторое время Галка забеспокоилась не на шутку – может быть маме стало плохо? Она ерзала на кресле, то и дело оглядываясь в сторону выхода, и вскоре совсем перестала обращать внимание на концерт. Пробираясь, сквозь шикающую публику, Галка выскользнула в фойе. Заглянула в уборные, театральный буфет и обратилась с вопросом к администратору. После того, как тот заверил, что никаких карет скорой помощи у Филармонии не наблюдалось, Галка слегка успокоилась. В зал возвращаться не хотелось, уходить тоже нельзя – мама вернётся, и, если не найдет её, то будет волноваться. Галка топталась в фойе, куда даже через закрытые двери пробивалось ликование и аплодисменты зала. Мама так не пришла. Галка одна возвращалась домой по пустынным ночным улицам, тревожно оглядываясь по сторонам.
Конец ознакомительного фрагмента.