Дикие гуси
Шрифт:
К утру весенняя степь молчала. Ни звука! Ночное переохлаждение и потеря крови сделали свое черное дело. Четверым раненым, ждущим до утра отправки в тыл, помощь тоже уже была ни к чему…
Откуда-то пригнали «Беларусь» с ковшом, и он скоро принялся рыть братскую могилу. Переписали тех, кого узнали. А кого затруднялись узнать — записали на всякий случай в списки без вести пропавших. Так — в плащ-палатках, и опустили в вырытую траншею «борцов за свободу и независимость» — какие там гробы! Татарин в их честь и память дал своеобразный салют: рожок из автомата выпустил целиком, до последнего патрона, в сторону предполагаемого противника, и чисто по-солдатски отпустил грехи:
— Отличились вы, братки, на этом свете! Теперь, куда бы вы ни попали — хоть в ад, хоть в рай — там все же лучше, чем здесь!
На следующее утро на линии новых постов у отбитого села появился комбат с осмотром, как всегда «готовый» к выполнению любой поставленной перед собой задачи — его выдохом можно было вполне дезинфицировать раны. Собрав у командиров взводов трофейное оружие, он сказал всем «априз» — спасибо, но на прощанье — вновь укатил в тыл.
И в этот же день азеры три раза ходили в атаку, пытаясь выбить армян из Талыша, но безуспешно. К вечеру, отчаявшись взять село в лоб, они устроили «братьям-христианам» музыкальные посиделки на любой вкус: рапсодия «гвардейская», затем оригинальное эстрадное представление — обстрел из глубины домов не боевыми снарядами, а просто болванками — попадание есть, а взрыва нет, но от дома — только пыль да штукатурка пополам со щепками, — а на закусь — фейерверк — зажигательный снаряд «Кристалл» в небе над головами. Олег с Петром приютились в одном окопе глубиной не более метра. «Концерт» оказался очень серьезным: каждые десять-двенадцать секунд что-нибудь взрывалось и почему-то обязательно рядом. После каждого близкого взрыва хохол невольно пригибался и бурчал:
— Та шоб вы там уси повсыралыся, собакы!
Грунский лежал молча, пытаясь остановить струящуюся из ушей кровь (результат контузии). Но молчать и чего-то ждать в таком аду было невыносимо. Переждав очередной взрыв, он заорал у Петра под ухом:
— Эй, землячок, хочешь стихи почитаю? Свои!
— Та давай вжэ! — обрадовался тот хоть какому-то развлечению. — Бо так и пошматують — нэ почуешь за всэ життя ниякойи красывойи херомантии!
Олег, стараясь не обращать внимания на его последнее высказывание, закончил свою мысль:
— Это я своему деду к будущему дню Победы сочинил. У меня ведь, кроме него, никого и нет больше из родни. Тоже про войну, подобную этой. Но там хоть знали, за что дерутся, а здесь… Он махнул рукой и начал:
За окнами гремела медь оркестра, «Землянку» пели где-то вразнобой, И свадьба, и Победа были вместе В квартире этой, праздничной такой. А юная, красивая невеста Родителей пленяла и гостей, И даже дед с насиженного места, Готовил тост из старых запчастей. Но внучка отмела застолья речи: — Нет, дед, ты нам тост не затевай! А расскажи про бой, про свист картечи, Про самое заветное давай! — Ну внучка, я ж тебе не воевода, А просто — из запаса старшина. Тем более, что нашему народу Осточертела всякая война. Желаете историю простую Про девушку, солдата, старшину? Ну, и еще про долюшку лихую… Желаете? Так слушайте, начну. Из пополненья в наш пехотный взвод, При кирзачах и в званьи рядового, Парнишка, образца «двадцать второго», Был призван, как и многие в тот год. А рядом с ним, как тонкая лоза, Девчонка в аккуратной гимнастерке Представилась парнишкиной сестренкой, Прищурив синеватые глаза. И ахнул старшина: — Как есть детсад! Ты кто же будешь, пигалица-птица? — Я медсестра! — Ну, будешь медсестрицей! Хотя для взвода нам нужней солдат. Запунцевели щеки, нос и лоб, Обидой налились глаза-озера: — Я докажу! Увидите вы скоро! — Ну что ж, как говорится, дай-то Бог! …И шла война. Одна из страшных войн, Где миг и вечность составляют время, Где стонет, как в аду, людское племя, Где перекур, а после — снова в бой! Уходит группа в ночь за «языком» Или приходит, снова смерть обжулив На бруствере парнишку караулит Сестра, обняв винтовку со штыком. И шутит добродушно старшина: — Наш талисман, для всех смертей преграда! Твоя сестренка, парень, если надо — От фрицев защитит нас и одна! Однажды на нейтральной полосе, Пройдя орешника густые ветки, Разведка напоролась на разведку. И те, и эти — в маскхалатах все. Дозорный тут же вскрикнул: — Командир! Рука рванулась к верному нагану, Но — сталь над головою ятаганом На долю мига враг опередил. Поймет ли тот, кто не был под ножом, Что пережил разведчик в эту долю… И примет равнодушно чье-то поле По капле кровь, как будто под дождем. … Когда же с глаз упала пелена, Увидел над собою медсестрицу, Вокруг — друзей встревоженные лица, А в поле и окопах — тишина. В чалме из марли ноет голова, Но жив курилка, хоть горяч, как печка: — Ребята, так кому же ставить свечку? Ведь я ему… да что там говорить! Чуть дрогнула девчоночья рука, И взгляд ее скользнул в сторонку змейкой. — Да это вон она, из трехлинейки, Сняла того фашистского быка! Ее рука ослабила удар Эсэсовского острого кинжала. И те, другие, не покажут жала, От наших автоматов приняв «дар». — Ну, милая, должник я твой вовек! Ведь если в этой жизни разобраться, Мне ближе и родней тебя и братца Не сыщется на свете человек! Жене и сыну, матери, отцу Немецкой бомбой вырыло могилу. Чужие люди их похоронили, Отдавши дань терновому венцу. Да что ж ты плачешь? Глупая, не плачь! Слезой не воскресишь, как в сказке, милых. За всех убитых, раненых и хилых Нам даст ответ зарвавшийся палач! Ответила девчонка старшине: — Едины мы в судьбе неразделимой, Не брат мне тот мальчишка, а любимый. Назло всей этой проклятой войне! У нас на Белоруссии, в селе, Фамилий схожих больше половины И в радости, и в горе — мы едины, Живя на этой солнечной земле. … В ту ночь нас песней встретил соловей, В бору, где сосны тянут к звездам лапы. Все хаты спали, из соломы шляпы Чуть сдвинув на наличники дверей. И в этот предрассветный хуторок Вдруг ворвалось урчание моторов, И крик заполнил улиц коридоры: Всех жителей швыряли за порог. Овчарки, брань и «шмайсеров» стволы Загнали люд в церковные ворота, И плюнули металлом пулеметы В детишек, взрослых: мертвых и живых. И тут, и там метались вороньем По-над дворами факельщиков тени Горело все: цветы, трава, каменья, И то, что раньше звалося жильем. А мы смотрели, губы прикусив, Глазами отпечатывая снимки. Вот офицерик, скаля рот в улыбке, Затылок полутрупу прострелил. Вот в куче тел, лежащих под крыльцом, Раздался рвущий душу голос: — Тато! И немец запустил туда гранату, Небрежно пальцем выдернув кольцо. Обманутый мертвеющим соском Ребенок пискнул робко и несмело. Как видно, время покормить приспело, Но на груди той — кровь, не молоко. Молодчик волосатою рукою За ножку поднял, словно лягушонка, И в пламени исчез грудной мальчонка, Осмеянный гогочущей толпой. Приказ был: — Никого не выпускать! Ведь мертвый не расскажет и не встанет. Ошиблись гансы. Вскоре перед нами Отчет придется им еще держать! Поэтому — нам надо победить! Дойти до их берлоги — до Берлина, За все их зло воздать судом единым, А иначе — так незачем и жить! …Они дошли. Дошел и старшина. Под куполом раздолбанным рейхстага, Под сенью установленного стяга Штыками были вбиты имена… …За окнами гремела медь оркестра, «Землянку» пели где-то вразнобой, А за столом притихшая невеста Спросила деда: — Старшина… живой? Он поелозил в кителе погонном. Достал бумажник с книгу шириной, И снимок пожелтевшего картона Дохнул на всех прошедшею войной. И марш «Победы» грянул сам собою, И ясен без вопросов стал ответ: Под обгорелой вражеской стеною Стояли рядом — мать, отец и дед!Может, стихотворение помогло скоротать время, может, азеры подустали переводить взрывчатку и решили взять тайм-аут — как бы там ни было, шквал огня пошел на убыль.
— Оцэ ж надо! — задумчиво проронил хохол. — Скики вжэ напысано про оту вийну! А хто ж напышэ про оцю? — ткнул он пальцем над головой.
— Я напишу! — твердо пообещал Олег. — И очень скоро! Потому что…
Закончить он не успел: прямо им на голову с бруствера свалился «второй номер» Петра — сменщик у пулемета, старый уже «военкоматовец» Гурген.
Хохол так заматерился, что перекрыл очередной взрыв, схватил помощника за горло — насколько позволяла ширина окопа, и заорал ему в лицо:
— Ты шо ж робыш, хрэн моржовый! Снарядом нэ зачэпыло, так ты своею засушэною мъясорубкою потрощищ! Твою маму за ногу!
Гурген уставил на них квадратные, ничего не понимающие глаза. Хохол коротким тычком в зубы привел его в чувство.
— Устраивайся, братику, докы скинчыться отой концерт! — указал после широким жестом на место возле своего неразлучного ПК.
Последние его слова заглушил мощнейший взрыв за самым бруствером. Их щедро присыпало землей, взвыли над окопом осколки, а Гурген вдруг дико захохотал, тыча пальцем себе под ноги. Петро с Олегом взглянули туда: осколок фугаса прошел сквозь толщу земли и согнул пулемет, стоящий на сошках в окопе. А у второго номера при виде этого зрелища, кажется, окончательно «поехала крыша».
— Концерт, говоришь? — он взглянул на Петра отчаянно-весело. — Тогда я приглашаю вас на танец!
И рванулся из окопа туда, наверх. Руссаки на мгновение оторопели, а Гурген, уже на бруствере, мечтательно закрыл глаза и закружился на месте, напевая — «а-ла-ла-ла, ла-ла, ла-ла…»
— Назад, придурок!
Они одновременно бросились к безумцу, ухватили его за ноги и рванули вниз — в относительно безопасную узкую щель. Поздно! Еще один, давящий на барабанные перепонки взрыв гахнул точно в той же воронке за бруствером. По теории вероятности, снаряд или бомба попадают в одно и то же место — один из десяти тысяч. Этот, наверное, и был десятитысячным… Они сдернули таки Гургена вниз… вернее то, что от него осталось — по ноге в руках у Олега и хохла. Остальные составляющие тела второго номера унесло в неизвестном направлении. Грунский стоял с оторванной конечностью и пристально вглядывался в дергающийся белый хвостик нерва, выглядывающий из глубины среза. До него еще не полностью дошло: как это так — Гургена уже нет, а нога его продолжает жить. Его состояние было такое же, как пять минут назад у покойника — на лезвии бритвы между сознанием и сумасшествием, и хохол, разглядев это вовремя, «вылечил» его так же, как до этого — своего помощника: размахнувшись, двинул в ухо и тут же толкнул его на дно окопа.
— Лягай! Бо з нас тут усих нэдомиркив пороблять!
Падая, Олег с отвращением успел швырнуть кусок Гургена к ее напарнице, Петро свой «трофей» бросил на плащ-палатку. Затем, лежа уже, принялся отчаянно блевать, от напряжения царапая пальцами стенки окопа. Хохол понимающе глядел на него.
— Було вжэ в мэнэ такэ! Промижный этап! Пройдэ и в тэбэ!
— Никогда это не пройдет! — отблевавшись, заорал Олег ему в лицо, — Пока люди будут шматовать на части себе подобных! Притерпеться к этому можно — да! Но полностью игнорировать не сможет никогда даже выживший из ума маньяк. Рано или поздно он сам себе укоротит жизнь — кошмары замучают. И ты! Ты же просто притворяешься, пытаешься уговорить самого себя, что это тебе полностью «до фонаря»! Или я не прав?
— Ты правый! — Петро ожесточенно плюнул. — Алэ хиба про цэ трэба нагадуваты?
Олег, вспомнив о пассатижах в его кармане и шелковом мешочке с вырванными, «трофейными» зубами, быстренько заткнулся и, пораженный какой-то неестественностью наверху, завертел головой, оглядываясь, затем осторожно приподнялся, выглянул, и наконец-то до него дошло: тишина была поводом для беспокойства — «мамеды» перестали обстреливать…
К окончанию их «концертной деятельности» из тысячи трехсот человек апрельского состава бригады половина команды Григоряна присутствовала-таки на постах границы НКР, но вторая половина ее личного состава была уже недееспособна: около ста убитых, остальные — раненые…
Однако при выходе на рубежи Карабаха Рашид сделал неожиданный вывод:
— Алька! — это он Грунского так называл. — Жить будем! Уже идти некуда — граница! Дальше — чисто азеровская и молоканская [16] территория, армянами никогда не пахло!
От его доводов на душе у всех повеселело.
— Выжили все же! Слава тебе, Господи, наконец-то закончилась эта дурацкая бойня, развязанная неизвестно кем и для чего!
Но… в конце апреля пришел приказ «сорок пятого» — комбрига:
16
Молокане — русские староверы.