Чтение онлайн

Какая метаморфоза, какой голос — да кто бы надеялся обнаружить нечто подобное в столь миниатюрной и щуплой фигурке? В этой клетчатой юбке ниже колен, в этом шелковом галстуке, да, кто бы мог такое подумать? Ее решительный ответ его успокоил. Воистину Тина — его спасение.

Сперва оба они, обнявшись, побежали танцевать и уже там, в окружении летающих тел, попытались бросить вызов приличиям и совокупиться в вертикальной позиции, однако пятна света, словно обезумевший прожектор, то отдаляясь от них, то возвращаясь, являли их миру — риск был чрезмерным. Свое намерение им едва не удалось осуществить в укромном закутке коридора по пути в кухню, вроде маленького храма, за статуей Младенца Иисуса размером с десятилетнего ребенка, в пышном одеянии из покрывал и золотой парчи, однако туда к ним немедленно сунулось разрумянившееся счастливое личико особы по прозвищу Курица. Тогда Тина Тобон, образец хладнокровия, предложила Цезарю подняться в любую спальню этого дома — так будет лучше, сказала она. Цезарь согласился, но все же, не вытерпев, осуществил попытку настоять на своем в ближайшем углу, посадив Тину себе на колени, однако, едва они разошлись и, вообразив себя в полной безопасности, приступили к процессу, перед ними вырос официант с вопросом, что они предпочитают, шампанское или ром. Так что из сада они наконец удалились, чуть не со всех ног, однако радость Цезаря испарилась, как только он увидел, как из дома выходят трое мужчин, причем двое ведут третьего под руки, будто поддерживая. Все трое, вдрызг пьяные, остановились в непосредственной от него близости; это были те самые типы, что крутились вокруг Перлы, — куда они ее подевали? — наверняка попользовались ею; нет, ему необходимо найти Перлу, он только взглянет на нее и тут же поймет, что произошло: было или не было? И пусть эти птахи столкнутся с последствиями — он никому не позволит выставлять себя на посмешище, не позволит щекотать себе яйца.

Всех троих он знает.

Этот лысый — разве не встречал он этого типа, что прикидывается фокусником, на ярмарке, битком набитой шлюхами? Да что он вообще делает здесь, в доме магистрата? Нет, поглядите только, каких дружков завел себе Начо Кайседо, этот фокусник просто пошляк, скользкий тип, гадина. Велогонщик Райо — шут, учителишка в школе, где Начо Кайседо проводит свои «мероприятия»; но вот университетский преподаватель Зулу — крупная рыба… этот светоч разума студентка обвинила в изнасиловании; и магистрат Кайседо спас его от гильотины; какого же полета птицы! «Я должен был заняться Перлой, едва увидев ее в подобной компании; нужно сию же минуту ее найти, посмотреть на нее и выяснить, было оно или же не было».

Наконец вместе с Тиной он вошел в дом.

Желание уже не было столь острым.

Он позабыл об Ирис, позабыл о Тине, теперь для него не существовало ничего, кроме Перлы: этой давалки, которой следует преподать урок, как необъезженной кобылке, в чьи бока следует вонзить шпоры, кому нужно показать, кто сидит в седле, кто сверху, а кто внизу, кто хлещет хлыстом, а кто эти удары получает.

Поднимаясь по лестнице, Тина Тобон позволила себе такую бестактность, как обвить его сзади руками и подтянуться вверх.

— Поцелуй меня, — потребовала она.

— Погоди, — ответил Цезарь, вырываясь из ее рук, — и держи рот на замке.

На верхнем этаже не слышалось ни звука, за выстроившимися в ряд дверями никого не было. Полумрак, затопивший гостиную, вытекал в главный коридор, ведущий к балкону. Цезарь издалека узнал фигурку, что прислонилась к ограде, узнал этот нимб вокруг головы жены, как будто погруженной в созерцание. Осторожно, на цыпочках, он двинулся к балкону, но на полдороге остановился. Да она ведь спит, подумал он; не впервой ему видеть, как эта шлюха дрыхнет стоя.

Цезарь и Тина оказались в маленькой комнатке перед балконом, расположенной рядом с комнатой Уриэлы; здесь стояли два мягких кресла и журнальный столик с вазой фруктов. Цезарь уселся в одно кресло, Тина в другое, и оба, не издав ни звука, замерли, наблюдая за стоящей на балконе фигурой. Внезапно испугавшись, Тина вдруг отвела взгляд: что-то должно было произойти. И вот Цезарь встает с кресла и делает три шага к балкону, вытянув руки к Перле, но и только. После чего он вернулся к Тине: посадил ее себе на колени и стал целовать. И вдруг словно застыл — голова на груди Тины, ухо у ее сердца, словно слушает его стук. На коже обоих проступает холодный пот. Цезарь, чувствуя, что его распирает желание, то ли сказал вслух, то ли подумал: «Вот бы она полетела вниз головой и… прощай, сучка, — схватил бы ее за ноги, поднял повыше, заставил посмотреть вниз, в пустоту, и отпустил бы, черт ее подери, пусть себе шею сломает». В эту секунду Тина начала его целовать, но он отстранился и уставился ей в глаза. А сам облизывал себе губы, кусал их. Тина вздрогнула, Цезарь же снова пошел к Перле, на этот раз — решительно. Лицо застыло в немо хохочущей маске; он ступал медленно, но точно выверяя каждый шаг; обхватив жену за талию своими ручищами, он поднял и швырнул ее за ограду вниз головой. Как раз в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, послышался дружный рев гостей, которые приветствовали начало кумбии. Цезарь вернулся к креслу, глядя на свои руки с некоторым удивлением, как будто они ему не принадлежали; и вот он смотрел на эти дрожащие, чужие, не свои руки. «Это не одно и то же — сделать такое с матерью своих детей или с кем-то еще», — ворочал он в голове мысль, словно оправдываясь. После чего опустился рядом с Тиной, все это время просидевшей с повернутым набок, в черноту лицом: присутствовать при подобной сцене она не желала. Цезарь обмяк и обливался потом, не в силах посмотреть вниз, своими глазами увидеть последствия содеянного, вместо этого он пошел назад, к креслам и Тине, чтобы она вернула его к жизни, чтобы спасла от этого ужаса. Однако Тина глядела в сторону и ничего не видела. «Если подумать, — размышлял Цезарь, то это даже хорошо, что Тина на меня не смотрела, да и мне лучше не выглядывать с балкона, потому что, не ровен час, кто-нибудь возьмет да и узнает меня. Каким же я оказался скотом», — выдохнул он наконец и, как маленький мальчик, повесил голову, ощутив подступившие слезы. Но в этот момент он услышал некое подобие стона: это была Тина Тобон, она его целовала, сев на него верхом, тиская и сжимая — и откуда только силы брались? — и вот она уже расстегивает ему ширинку.

— Слушай, — говорит ей Цезарь, — а ты разве ей не сестра?

— Я — больше, чем сестра, — выдыхает она, — я — твоя, — и находит то, что искала, и уговаривает, а ее клетчатая юбочка задрана уже чуть не до пояса, расстегнутые пуговки на блузке открывают доступ к обезумевшим грудям, ее шелковый галстук болтается на спине поводком диковинного животного, и оба они яростно совокупляются, еще и еще раз, до крика, их пот перемешивается, оба не сводят друг с друга глаз, словно из них вот-вот вырвется одинаково безумный хохот.

Закончив, Цезарь освободился от тела Тины, одним прыжком поднялся на ноги и объявил ей с высоты своего роста:

— Уходим. Нужно быть там, где нас смогут увидеть.

— Что делать, Самбранито, сходите, посмотрите, так ли это, возьмите хлопоты на себя. Если во дворе и в самом деле сдохла собака, сделайте то, что велит сеньора; у меня нет времени на похороны, дай бог всех этих танцоров накормить. Заройте этого пса и идите спать.

Хуана Колима, обтерев о фартук руки, повернулась к Самбранито, продолжавшему сверлить ее раздраженным взглядом. Он как раз говорил Хуане, что идет спать, когда с известием о дохлой собаке примчались мальчишки. Повезло еще, что пока не стемнело, подумал Самбранито, если вдруг и вправду придется хоронить пса.

Мальчишки облепили его со всех сторон, с нетерпением ожидая его решения.

— Сходите во двор с ребятами, — повторила Хуана, — сеньора шутить не любит. Если уж она велела зарыть собаку, то это — чистая правда, не выдумки. А потом пойдете спать.

— Никакие это не выдумки, — загудел рой мальчишек. — А еще она велела нам помочь выкопать яму.

И Самбранито двинулся из кухни в сопровождении громких криков, не сводимых с него взглядов и множества рук, непременно желавших к нему прикоснуться. Самбранито снова подумал о том, что, хвала Господу, еще не стемнело.

— Вам понадобится лопата, — заявил ему старший из Цезарей. — Тетя Альма сказала закопать пса на шесть метров под землей.

Ну да, разумеется, подумал Самбранито, лучше б сказала — на шесть метров под цементом.

А мальчишкам ответил:

— Сперва поглядим.

Самбранито был уже далеко не таким, как прежде, что сам он хорошо понимал: знал о своей все нараставшей лени, о том, что у него болят коленные суставы, болят пальцы на ногах, болит и здесь и там, что любое поручение он теперь выполнял неохотно, что давно утратил и сосредоточенность, и точность, а на днях магистрат заявил ему: «Если у вас, Самбранито, есть желание выйти на пенсию, так вы только скажите: я буду платить вам, как и раньше, каждый месяц, а вы сможете уехать к себе в деревню, купите там домик с палисадником и гамаком, будете спать, когда захочется, и уже не нужно будет на нас работать». И речь об этом зашла исключительно потому, что в тот день он уснул за обедом, уронив голову на стол рядышком с тарелкой. Самбранито тогда перепугался и попросил прощения, объяснил, что прошлой ночью плохо спал. Возраст свой он тщательно скрывал: ему было уже под восемьдесят, но все думали, что пошел седьмой десяток; он и сам провозглашал это каждый год: мне пошел седьмой десяток, на пенсию пока не собираюсь. На самом же деле он с трудом просыпался. Для него счастье заключалось в том, чтобы засыпать, едва проснувшись, а верхом блаженства — чтобы дали ему спать все время, до самой смерти.

В этом большом доме у него имелась своя комната с окном, выходившим в задний дворик, за кухней, по соседству с той, где спали Ирис и Хуана, и оба эти помещения были довольно большими, с отдельными входами, своего рода квартирки, каждая с туалетом и телевизором. Магистрат взял его на службу много-много лет назад; когда-то Самбранито служил обычным курьером в министерстве юстиции, но его вынудили уволиться, обвинив в краже кольца с изумрудом, оставленным секретаршей министра на рабочем столе. У него не было жены. Не было детей. Не было друзей. И он состарился.

Когда-то он блистал своей эффективностью. Магистрату такой работник пришелся как нельзя кстати: Самбранито знал толк в электричестве, разбирался в сантехнике, служил автомехаником и плотником, был мастером на все руки, самоделкиным-универсалом, он мог отремонтировать все, что бы ни сломалось: движок автомобиля, соковыжималку, стиральную машину, сушилку, радиоприемник; он чинил протекавшую крышу, красил стены и до зеркального блеска надраивал обувь для всей семьи; самой большой недавней его утратой стало то, что он с прежней ловкостью уже не мог водить «мерседес»: то и дело крутил руль не туда, куда нужно, путал передачи и давил на тормоза по малейшему поводу. По этой причине его освободили от вождения в темное время суток; в роли водителя его заменили старшие дочери магистрата, а Самбранито получил разрешение спать.