Чтение онлайн

Над этим вопросом Эра тоже немного подумала, написав в конце концов: "Чтобы жить". Так и забыв ответить на вопрос о друзьях, она положила анкету на учительский стол.

Не успела Эра сложить в сумку книги, как Мурашов уже исчез. Но Эра знала, где его искать - у лотка с пирожками. Похоже, это была их с отцом основная еда.

Мурашов отошел от лотка, жуя пирожок.

– Интересно, чего ты ко мне пристаешь?
– проговорил он с набитым ртом и, прищурясь, глянул на Эру.
– Может, влюбилась?

Эра покраснела.

– Вот, держи деньги. Продали твой свитер.

– Ну, спасибочки.

– Ладно, я пошла.

– Иди.

Но отчего-то она продолжала идти рядом.

– Только не надо оправдываться. Вот уж чего терпеть не могу.

– Я не оправдываюсь. Честное слово, это было очень-очень важно...

– А я верю, - усмехнулся он.
– Интересно, почему это порядочные люди всегда такие зануды? Обязательно подсчитают, что очень-очень важно, что очень важно, а что просто важно, и выберут, конечно, самое-самое важное. По велению, так сказать, совести, а не просто оттого, что хочется. У тебя в классе ведь нет друзей, правда?

– Почему ты так считаешь?

– Я не считаю, я вижу.

– Неправда. Я со всеми в совершенно нормальных отношениях.

– Кроме Курдюмовой. Она тебя не переносит. Почему?

– Понятия не имею, - уклончиво сказала Эра.

– Да?..
– с недоверием протянул он.
– А почему ее дразнят Дипломатшей?

– Откуда я знаю.

– Хорошее отношение - это не дружба. С тобой неудобно.

– Почему?

– Потому что ты себе позволяешь то, чего не могут позволить другие.

– Например?

– Маленький пустячок: быть собой, - проговорил он с иронией и закончил нормальным тоном: - А тыщу один пример ты можешь привести без меня.

– Им тоже никто не мешает.

– Это ты так считаешь. А вот они считают, что совсем наоборот: все мешает. Кому интересно портить отношения? И ради чего? Сойдет и так. В сущности, всем все равно. Поэтому считают, что ты выпендриваешься.

– И ты тоже?

– Не-а. Я особстатья. Но я считаю, что твоей заслуги в этом нет, просто у тебя отсутствует чувство самосохранения.

– Это как?

– Да так. Раньше я страшно завидовал разным смелым людям: кто-то взобрался на Эверест, кто-то пересек на яхте Тихий океан... А потом понял, что завидовать бессмысленно: у этих людей просто отсутствует чувство самосохранения. Нет его, и все. Я спросил себя: смог бы и я так? И совершенно честно тебе отвечу: нет. Когда я представляю себе тонны воды над каким-нибудь суденышком... Бр-р... Не знаю, прав я или нет, но я так считаю. Ты, наверное...

Мурашов вдруг умолк и молчал так долго, что Эра удивленно повернулась к нему и проследила за его остановившимся взглядом. Впереди, заметно пошатываясь и косолапо перебирая худыми ногами в стоптанных кроссовках, семенила обтерханная фигура с отвисшей линялой авоськой в руке. Несмотря на неуверенность хода, в ее движении была настойчивая целеустремленность и упорство. Из-под пляжной кепки, в прошлом белой, во все стороны торчали неряшливые серые вихры. Фигура мельтешила перед ними совсем не долго нырнув в подворотню, она пропала из виду.

Эра снова глянула на Мурашова и увидела его побелевшее лицо. Она все поняла.

– Отоварился, - хрипло проговорил он и попытался выдавить смешок, но получилось что-то похожее на всхлип.

– Неужели нельзя ничего сделать?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю, - повторил он устало.
– Раньше я думал, что можно. А теперь... Чихать я на все хотел.

– Но ведь отец...

– Если бы ты знала, как я его когда-то любил... Ему можно было рассказать все, как самому настоящему другу. И он все понимал. Я тогда так гордился... У меня родители были не такие, как у остальных детей. Не помню, когда все это началось. Сначала были громкие голоса, потом какие-то скандалы, споры... Они затихали, когда заходил я или сестра, а потом начиналось снова. Зато хорошо помню, когда он впервые пришел пьяный. Тогда он меня ударил первый раз. На следующий день он просил прощения. Потом снова напился и снова просил прощения. Мама с сестрой уезжали к бабке, возвращались... В общем, пошло-поехало.

– Это страшно, - тихо сказала Эра.

– Представь себе, не очень. Но стыд... Я уже не помню ничего хорошего - одно только плохое. Знаешь, я все чаще чувствую себя старым-престарым дедом. Как говорится, все в прошлом. И вся эта ваша детская суета - какие-то вечера, какие-то собрания... Смешно.

– Ну, пусть тяжело, я согласна... Но ведь жизнь не кончена!

– Ах, ты согласна?
– покривился он.
– И вообще - почему ты ко мне прицепилась? Почему ты ко всем пристаешь? Тебе их жалко?

– Нет. Просто берет злость, что они не такие.

– Ах, не такие? Подумать только, людишки не такие, как хотелось бы нашей Эрочке Милосердия! А чего бы тебе хотелось?

– Мне бы хотелось помочь им сделаться другими! Что-то убавить, что-то прибавить. Ведь так видно! Неужели они сами не видят? Чуть доброты, чуть смелости, а этому - больше везения.

– Везение тоже слепишь?

– Все можно слепить! Человек может все. Просто он должен вести себя как человек, которому везет, и ему в самом деле начнет везти!

На них оглядывались прохожие: они не замечали, что перешли почти уже на крик. Опомнившись, наконец, не сговариваясь, умолкли.

– Чего ты больше хочешь: любить или чтоб тебя любили?
– с непонятной улыбкой вдруг спросил Мурашов.

– Любить. А ты?

– А я хочу есть. Будь!

– Пока, - растерянно сказала Эра.

Она не сразу поняла, почему он пошел совсем не в ту сторону, где был его дом, а поняв, бросилась вдогонку. Он не обернулся, когда она начала его звать, лишь прибавил шагу, а когда Эра, догнав, схватила его за рукав, обернулся с такой злостью, что она отпрянула.

– Хватит за мной таскаться, поняла?

– Извини... я...

– Ну чего тебе?
– спросил он уже мягче.

– Пошли со мной, а?

Он раздраженно дернул плечом.

– Твоя тетя, конечно, достойная старая дама, но ты понимаешь, у меня не такое сейчас настроение, чтобы выслушивать ее шпильки. И вообще... можешь ты понять, что человеку надо побыть одному?

– Могу... Но я не к тете. Мы пойдем... Короче говоря, ты сам должен увидеть. Ты должен со мной пойти. Я все понимаю, но ты должен. Именно сейчас. Я очень тебя прошу, а?

– К психиатру, что ли?
– ухмыльнулся он.
– Меня мама уже водила когда я запустил в папашку вазоном. И тот сказал, что я вполне нормальный, не веришь?

– С ума сошел? Это просто... ну, один человек. Я тебе по дороге расскажу. Идем. Да брось ты этот пирожок, я тебя обедом накормлю!

Вряд ли можно было найти людей более не похожих друг на друга, чем Валерий Павлович и тетя Соня. И все же Валерий Павлович зачастил к ним почти ежевечерне. (К ним - это значит, в первую очередь к тете Соне.) Обычно после звонка в дверь следовал его неизменный робко-деликатный вопрос: "Позволите на огонек?.." - точно он признавал за тетей Соней полное право захлопнуть дверь у него перед самым носом. И, мгновенно расцветая, тетя Соня распахивала перед Валерием Павловичем дверь, а сама бросалась на кухню и принималась лихорадочно собирать на стол. Теперь в духовке всегда находилось что-нибудь "обалдительно", по Эриному выражению, пахнущее.