Чтение онлайн

— А ты помнишь, как Шура предлагал сестре воспользоваться его решением задачи, а Зоя отказалась и целый вечер билась над задачей?

Юра оживился:

— Помню!

Читая эту главу, он не мог не почувствовать уважения к Зое Космодемьянской, которая не хотела обманывать учителя и упорно добивалась самостоятельного решения задачи.

— А знаешь, — продолжала учительница, — у нас в классе был подобный случай. Лида Соболева и Рая Давидович обе хорошо учатся по математике. Живут они дружно, часто звонят друг другу по телефону. Однажды Павел Романович задал классу особенно трудную задачу. Вечером сели девочки за уроки. Рая звонит подруге: «Лида, ты задачу решила?» — «Нет, еще не решила». И у меня не получается». Миновал час. Снова набирает Рая Лидин номер. — «Ну как, вышло? — «Нет». «А я решила. Сказать?» — «Нет, не говори». Спустя час опять звонит телефон у Соболевых. — «Это я. Решила?» — «Нет». — «Ну хочешь, я тебе только скажу, с какой стороны подходить?» — «Я решу сама». И уже часов в десять вечера она позвонила Рае и сообщила, что задача «получилась».

Логунов слушал с интересом. «Молодец, Соболева!» — подумал он.

Незаметно они подошли к дому, где жила Прасковья Михайловна.

— Может быть, зайдешь ко мне? — спросила она.

— Нет… — почему-то насупился Юра. И, чтоб смягчить неловкость, неожиданно пообещал: — В другой раз.

Прасковья Михайловна не настаивала. «В другой раз?» Хорошо, пусть будет другой раз»…

Ясные солнечные дни уже перемежались с дождливыми, ненастными, Холоднее стали ночи, студеней вода в речушке Каменке. По утрам, в огороде, на широких, голубовато-зеленых листьях капусты сверкали капли росы. Побурела ботва моркови, засохли, почернели, словно обожженные, картофельные стебли.

В одно из воскресений убрали картошку. Ее хорошо просушили на грядах, ведрами перетаскали в чулан и сени, чтоб окрепла.

Бабушка готовила все для соления капусты. Прежде всего, надо было ошпарить кадушки, вымыть их начисто. Тайка и Вася с любопытством наблюдали, как бабушка нагревает в печке крупные окатанные камни. Накалит их, а потом бросает в кадушку, прямо в воду. И сразу из кадки столбом хлынет пар, камни страшно зашипят, забурлит вода. После такой пропарки в кадке никакого запаха не будет.

— К кадке не подходите! — строго говорит Анисья Кондратьевна, пока носит камни из печи и бросает их в воду. А затем уже разрешает смотреть, лишь бы в кадку не совались.

— Я маленькая была, все узнать хотела, куда солнце на ночь девается? — неторопливо говорила бабушка. — В нашей деревне летом солнышко как раз за прудом опускается. Я в ту пору несмышленышем была, мне и казалось: солнце прямо в воду падает. Смотрю, вот так же, как мама кадки ошпаривает, как вода ключом кипит. Наверное, думаю, так же и солнышко, нырнет в воду, она и забурлит, вскипит. Сказала один раз отцу, что шибко мне охота на это посмотреть. Он засмеялся. Вскоре оказались мы с ним в лесу, под вечер. Отец привел меня на гору. Стояла там высоченная пожарная вышка, выше всех деревьев. Полезли мы с ним, я впереди, он позади. Вниз мне смотреть не велит, голова, говорит, закружится. Одна лесенка кончится, за ней маленькая такая площадка. И опять лестница. Как уж мы влезли — ума не приложу, А только поднялись мы на верхнюю площадку, стали возле перил. И такая ширь нам открылась, у меня дух захватило. Отец показывает: «Вон наш пруд. Справа деревня виднеется. А солнце, гляди! Разве оно в пруд опускается? Никуда оно не опускается. Вот до того хребта дойдешь, а солнце снова впереди будет. Идет и идет над землей». Так и не увидела я, как солнце в воду падает. А вот ширь ту, раздолье, что я с вышки увидала, никогда не забуду. Счастливы мы, что в таком краю живем…

Бабушка посмотрела на ребят, которые, примолкнув, словно сказку, слушали ее были. Откатив кадушки к заборчику и положив их набок, она принесла из кухни таз горячей воды и стала изобихаживать круги для кадок: мыть их вехоткой, а затем добела скоблить ножом.

…Легкие вечерние сумерки едва уловимо окутывали землю. Вечер незаметно подступал к домику. Меж деревьев сгущались тени.

В комнате сумрак постепенно заполнял углы. Бабушка никогда не сидела без дела. И сейчас, вынув из складки широкой кофты иголку и вдев нитку, она начала чинить рубашку Васи, порванную на плече.

Тайка, посмотрев на бабушку, склоненную над работой, щелкнула выключателем, и яркий свет залил комнату.

— Ты что это рано огонь добыла? — неодобрительно сказала Анисья Кондратьевна, поднимая глаза от работы. — Погаси-ка! Не темно еще, все видать. Иголку в нитку вдеть можно.

Тая посмотрела на бабушку, словно проверяя, серьезно ли та говорит. Потом смешливо фыркнула:

— Как ты, бабушка, говоришь! Иголку в нитку! Нитку ведь вдевают! Нитку в иголку…

— Да что ты? А я все думаю — иголку в нитку, — сказала бабушка, и по ее лицу никак нельзя было понять, шутит что ли она.

— И почему ты говоришь «огонь добыла»? — не отставала Тая. — Это мрамор добывают. А огонь? Разве его добывают? Щелкнешь и все.

— Это, девушка, у меня с детства поговорка осталась, — неторопливо говорила Анисья Кондратьевна. — У вас теперь и, правда, щелкнешь — и готово. А я маленькая была, об электричестве в ту пору и понятия не было. Я его увидала, когда у меня иней в волосах заблестел… О чем, слышь, я толковала? Да, как огонь добывали. Послушай, надо вам знать, как ваши деды жили. В прежнее время в крестьянской семье каждая копейка на счету была. Зачем, скажем, на спички деньги бросать? Так вот, в каждой избе, в пекарной печке нарочно в загнете горячие угли берегли. Как совсем темно станет, достанут, подуют, зажгут от него лучину и тогда уже лампу керосиновую засветят. Вот и получалось, что огонь добывать надо.

Бабушка кончила починку и повесила Васину рубашку на спинку кровати. Вздохнула.

— Пойдем во двор, Тая, кончим наши дела. Я воды из колодца вычерпну, а ты будешь носить. Матери и Ксюше еще много трудов. Делать не переделать.

Анисья Кондратьевна шагнула через порог. Ей в лицо повеяло холодное дыхание осени. Оно напоминало, что зима не за горами.

Для школьников зима — пора веселых игр, катания на лыжах, на коньках. А взрослым зима приносит новые заботы — ремонт жилища, топливо, теплая одежда для членов семьи.

Почему же, едва бабушка вышла во двор, на ее губах появилась хорошая добрая улыбка? Бабушка обежала взглядом длинную поленницу не крупно и не мелко, а в самую пору наколотых дров.

Дрова привезли накануне, на грузовой машине. Явились парни-комсомольцы со станции. Быстро скинули двухметровые бревна, притащили козлы. Запели пилы, застучали топоры. Работали дружно и весело. Выросла во дворе длинная поленница остро пахнущих смолой дров. А потом каждый из комсомольцев пожал руку бабушке, каждый сказал ей: — До свиданья, Анисья Кондратьевна! (И откуда они ее имя узнали?) И каждому она от души ответила: — Спасибо, сынок!

Когда вернулась с работы Клавдия и ребята наперебой стали рассказывать матери о важном событии, Клавдия перевела глаза на свекровь. Ее удивил необычный, веселый взгляд Анисьи Кондратьевны. Будто таила она на сердце что-то хорошее, светлое. Только и добавила она к рассказу детей:

— И напилили, и накололи, и в сажонки сложили!

В одно из воскресений у дверей квартиры Черноок раздался звонок.

Валя открыла входную дверь и просияла:

— Это Ксюша Чердынцева! Она учится со мной. А ее мама — путеобходчица… — громко объявила она.

— Здравствуй, Ксюша! — приветливо встретила гостью Руфина Алексеевна. — Проходи в столовую.

Она ушла на кухню помочь Анне Никифоровне. Когда вернулась, девочки дружески разговаривали. Вернее говорила Валя, а Ксюша немногословно отвечала ей. Валя показывала подруге альбомы с открытками и даже игрушки. Во время завтрака Ксюша снова встретилась с Кириллом Григорьевичем.

Всем понравилась эта высоконькая, темнобровая девочка, со спокойным, полным достоинства лицом. Держалась она очень скромно, и Валя рядом с ней казалась невероятной болтушкой.