Чтение онлайн

Теперь Янка увидела много таких вещей, каких не замечала раньше, а если и замечала, то не задумывалась над их смыслом. Лишь теперь, когда Янка сама встретилась с нуждой, она поняла, как тяжела эта ежедневная борьба актера с бедностью, часто прикрываемая бесшабашной веселостью на репетициях и спектаклях.

Деланная беззаботность, позирование, шутовство были только видимостью, вернее — вторым лицом этих людей, может быть даже лицом истинным. Теперь Янка увидела унылую жизнь, которая день за днем проходила среди огорчений и неустанной борьбы.

Она почувствовала, что ее тоже засасывает топкое болото, где идет непрерывная схватка всех со всеми, где враждебно встречают каждого, кто пытается отнять роль или урвать от жалованья.

До сих пор Янка была зрителем, сейчас она сама готовилась вступить в борьбу.

Подсознательно Янка ощутила, как шатки театральные подмостки, как крепко нужно держаться, чтобы не упасть под ноги другим и дойти до цели. Сколько надо приложить усилий, воли, сколько претерпеть, как надо ни с кем и ни с чем не считаться, чтобы дойти…

— Дойти!.. Дойду! — убеждала себя Янка, стараясь отогнать мрачные видения, которые настойчиво преследовали ее после гадания Мецената.

Ежевечерние ожидания у кассы после спектакля, когда приходилось выпрашивать деньги, омрачили душу девушки, наполнили ее горечью.

Тем сильнее жаждала Янка получить настоящую роль, что помогло бы ей вырваться из этого омерзительного хора, но получить роль не удавалось, и это глубоко оскорбляло, причиняло невыразимую боль.

Котлицкий неустанно кружил возле нее, признаний не повторял, но выжидал.

С Владеком у нее установились приятельские отношения, и тот во всеуслышание объявил, что Янка бывает у его матери.

Она и в самом деле несколько раз была у Недельской, встречались они часто то в театре, то на улице, и невозможно было отделаться от назойливых приглашений старухи. Недельская все следила за Владеком и уже подозревала его в симпатии к Янке.

Ухаживания Владека Янка принимала равнодушно, как и полные почтительной любезности слова и взгляды Котлицкого, как конфеты и букеты Мецената, которые тот присылал ежедневно.

Ни один из трех робких обожателей не волновал ее сердца; своей холодностью она держала их на почтительном расстоянии.

Артистки посмеивались над Янкиной непреклонностью, но втайне завидовали ей. Янка не отвечала на колкие замечания, иначе на ее голову посыпался бы целый град насмешек.

Хорошо ей было только с Глоговским, который все свободное время проводил в театре на репетициях своей пьесы. Он откровенно выделял Орловскую среди других женщин, только с ней разговаривал серьезно, только ее ценил как человека. Янке это очень льстило, и она была ему благодарна. Ей нравились парадоксальность и прямота суждений Глоговского о самых щекотливых сторонах общественной жизни, нравилось и то, что он никогда не пытался говорить с ней о любви, не лицемерил. Они часто ходили вместе на прогулку в Лазенки. Глоговский был Янке искренним другом, она ценила в нем не мужчину, а благородную натуру, которой несвойственна мелочность. После генеральной репетиции «Хамов» они вместе вышли из театра.

Глоговский в этот день был мрачнее обычного, чаще говорил «пусть сдохну» и «считай до двадцати», — беспокоился о предстоящем вечере, но смеялся, как всегда, заразительно.

— Может быть, проедем на конке в Ботанический, а?

Янка кивнула, и они поехали.

Там они нашли уединенное место возле бассейна, под развесистым кленом, и некоторое время сидели молча.

В саду было пусто. Кое-где на скамейках, разморенные жарой, сидели люди. Последние розы яркими пятнами пробивались сквозь зелень низко склонившихся ветвей; с большой клумбы доносился резкий запах левкоев. Изредка в густой листве звучали сонные голоса птиц, деревья стояли неподвижные, будто прислушивались к солнечной тишине августовского дня. Только иногда одинокий лист или сухая веточка, покружив в воздухе, падали на газон. Золотые полосы солнечного света просачивались сквозь кроны, образуя на траве подвижную мозаику из пятен, мерцавших, как бледная платина.

— Черт бы побрал все! — бросал время от времени Глоговский в тишину и исступленно ерошил волосы.

Янка смотрела на него молча, жаль было нарушать овевавшее их спокойствие, тишину засыпающей от избытка тепла природы; душа таяла в приливе небывалой нежности, ни на что не направленной и наплывавшей откуда-то издалека, из голубизны, от белых, прозрачных, медленных облаков, из темной зелени деревьев.

Девушка с наслаждением вдыхала запах левкоев, Глоговский же никак не мог усидеть на месте, он то оглядывался по сторонам, то в упор смотрел на Янку, теребил свои волосы, и Янке казалось, что он вот-вот признается ей в любви.

— Да скажите же что-нибудь, или я ошалею, сойду сума, — крикнул он наконец.

Янка рассмеялась — так забавен был в эту минуту Глоговский и так далек от любовных мечтаний.

— Поговорим ну хотя бы о предстоящем спектакле…

— Вы хотите окончательно убить меня? Пусть я сдохну, но я, наверное, не выдержу до вечера!

— Вы же мне говорили, что это не первая ваша пьеса…

— Да, не первая, и все же меня каждый раз трясет, как в лихорадке, в последний момент всегда обнаруживаю, что написал свинство, мерзость, халтуру.

— Я не знаток, но мне пьеса очень понравилась — она такая искренняя.

— Это вы серьезно? — обрадовался Глоговский.

— Вы же знаете, я не посмела бы солгать.

— Видите ли, я сказал себе, что если только пьеса провалится, то… пусть я сдохну, но…

— Бросите писать?

— Нет, исчезну с горизонта на несколько месяцев и напишу другую… Напишу другую, третью… Буду писать до тех пор, пока не напишу совершенно безупречную. Должен! Хотя бы даже подох от работы! Готов наняться в театр, чтобы получше его узнать… Вы думаете, можно перестать писать? Можно обезуметь, повеситься, сдохнуть, но не перестать писать! О, этого я не смогу. Ну, скажите, для чего мне тогда жить? — спрашивал Глоговский.

На его чистом некрасивом, угловатом лице появилось выражение напряженного удивления, будто он только сейчас впервые задал себе вопрос: для чего жить, если не писать?

— Как вы думаете, Майковская будет хорошей Анткой, а? — спросил вдруг Глоговский.

— Кажется, роль в ее духе.

— Морис тоже будет неплох, но остальные… Убожество, собачья выставка! Верный провал!

— Мими совсем не знает деревни и очень смешно говорит на диалекте.

— Слышал. От ее щебетанья у меня все нутро перевернуло! А вы знаете деревню? Бог мой! Почему не вы играете эту роль?

— Потому что мне ее не дали.

— Что же вы раньше не сказали? Пусть сдохну, я бы разнес театр, но роль отдали бы вам! Все сговорились против моих бедных «Хамов», и вы тоже хотите меня доконать!

— Я не смела вам говорить; впрочем, директор дал мне Филиппову.

— Пустяки, эпизод! Может сыграть кто угодно. Пусть сдохну, но чует мое сердце, Мими будет лепетать, как субретка в оперетке. Что вы натворили… Бог ты мой! Может, думаете, жизнь — красивая оперетка? Ошибаетесь!