Чтение онлайн

Ага, ясно. Бартер, взаимозачет и своего рода черный безнал.

Ефим докурил, выбил трубку о подошву башмака и принялся чистить мундштук тонкой щепкой.

— Вот ты думаешь, чего я в артели монеты жалованья не раздаю? Ведь вроде как вам всем по полтиннику ежемесячно жаловать должны, верно?

Ну, тут-то все понятно. Это даже я понимаю.

— Так ведь с общего котла столоваться — оно дешевле выходит. То ли каждый на себя будет готовить — розница, дорого. А оптом, на всех — так на круг с каждого по чуть-чуть, а едим сытно.

Ефим согласно кивнул.

— Так-то оно верно, Жора, но не совсем. Как думаешь, сколько раз с весны полковой казначей звонкую монету на жалованье привозил?

В смысле? Ефим жалованье не раздавал потому что его не было, что ли? Как такое может быть? А капрал тем временем продолжил:

— Вижу, начинаешь понимать. При этом и котел у вас сытный был, с мясом. А как постные дни наступали — так лука и чеснока в каше было в достатке. И бритвы всякие аглицкие удачно сменял, и сукно на камзолах доброе, не выцветает да не расползается после первого дождя. А?

— То есть получается, что все снабжение нашей артели, а то и роты ты по безналичному расчету делал? А остальные артельные старшины так же делают? А господа офицеры? Это они придумали такие схемы? Но ведь это все запросто может…

На этот раз Ефим решил отойти от шаблона. Он наступил мне на ногу и резко толкнул плечом. Я попробовал было вывернуться, но куда там! Крестный просто сбил меня с лавки и придавил к земле всей своей массивной тушей, выдавливая воздух из легких, пока я не захрипел. А потом он немножко ослабил хватку и проговорил менторским тоном:

— Вот тебе сразу два урока, Жора. Первый — есть вещи, о которых нельзя говорить вслух. И которые даже думать надо только шепотом. Особенно тебе. Ты своим языком себе уже на пять пожизненных каторг наболтал. Не будь ты в солдатах — в миг в каторжане определили бы.

С этими словами он слез с меня и я с придушенным сипением втянул теплый летний воздух. Блин, все-таки как чудовищно силен крестный! Прямо медведь!

Я отдышался и вопросительно посмотрел на Ефима.

— А… А второй урок какой?

Крестный грустно усмехнулся.

— А второй урок простой. Ты можешь считать себя сколь угодно шустрым и проворным, и даже можешь радоваться когда увернешься от неприятностей — и Ефим покачал в воздухе своей огромной ладонью — только вот сильный не станет с тобой в салочки играть. Сильный попросту задавит. Причем задавит походя, даже не обратив внимание, какой ты быстрый, ловкий и сноровистый. Понял?

Понял. Чего ж не понять? Про черные и серые схемы много кто знает но вслух не говорит. Потому как это теневая, криминальная сторона жизни местного общества. И эти теневые правила игры уже сложились, окутались традицией и круговой порукой. Потому нарушать или ломать их — вредно для здоровья. И то, что крестный в курсе этих схем говорит лишь о том, что он и сам как-то связан с теневой жизнью. Может, потому что приграничье, ланд-милиция, все дела. А может еще какая причина есть.

Елки-палки! Вот он мне голову морочит, а на главный вопрос так и не ответил.

— Ефим, так ты от темы-то не уходи. Что там с позументом?

— А с позументом все просто. Играешь в кости с уважаемыми людьми из общества. Те, в свою очередь, играют в карты уже с более уважаемыми людьми. Потом командир роты или батальона пишут на тебя представление, а полковой батюшка к присяге приводит. Затем ротный каптернамус приглашает в кабак, вина испить да в кости сыграть. Можно, конечно, и не соглашаться. Только вот есть тьма-тьмущая способов службу невыносимой сделать. Или вовсе в рядовые разжаловать. Так что идешь и играешь. Все просто.

— Но сначала все-таки представление.

— Разумеется. Сначала тебя представят к званию, а потом ты идешь играть. Считай, что это проверка такая. Справишься — значит, соображаешь что к чему и можно тебя ставить на хозяйство. Сбережешь, не растранжиришь и солдат своих по миру не пустишь. Ну а не найдешь чем с каптернамусом сыграть или на принцип пойдешь — то и нечего тебе делать в управляющих. Не твое это.

— Так то в управляющих. А капрал — он разве ж управляющий?

— А кто же еще? У капрала в хозяйстве две дюжины взрослых мужиков. Считай, как средних размеров деревенька, разве что без чад и домочадцев. А капрал — он как деревенский староста выходит. И на правах старосты тебе командует: иди, Жора, готовь свой шестак к выступлению.

И правда. Пора собираться. Наша рота выходит на соединение с батальоном и дальше со всем полком двигается к Риге. На дивизионный смотр. Нам же, как лучшей роте, выпадает доля бегать взад-вперед вдоль полковой колонны и быть в каждой бочке затычкой. А мне еще вечером очередной урок французского Мартину Карловичу давать, так что дел действительно невпроворот.

Помню, когда в свое время ходил на игру топовых команд премьер-лиги, вместе со мной на стадион шла огромная толпа болельщиков. Битком набитые вагоны метро, два километра от станции до стадиона полностью заполнены массами людей. И они все идут, идут, втягиваются через многочисленные входы в чашу стадиона и… как будто пропадают. Сидя на трибуне как-то не ощущаешь, что вот это сине-бело-голубое море людей — это те самые пятьдесят тысяч человек, которые больше часа тянулись по дорогам парка на Крестовском острове. И вроде бы все оно само по себе организовалось. Небольшие группки патрульных солдат "голубой дивизии" в своих скафандрах особо не замечаешь, желтые жилетки стюардов и волонтеров, регулирующих движение толпы болельщиков тоже как-то в глаза не бросается. Как-то оно вроде бы само получалось — раз-два, и многокилометровая густая толпа людей уже аккуратно сидит каждый на своем месте на огромном многоярусном стадионе. И как-то даже в голову не приходило, какой труд за этим стоит — быстро и без конфликтов разместить по своим местам такую массу людей.

Вот, казалось бы, наша батальонная колонна. Более километра пеших солдат, повозок с непонятно откуда взявшимся и непонятно зачем нужным имуществом, снующие туда-сюда всадники, большая группа измученных мужиков, сопровождающих многострадальные полковые пушки, рев волов и ржание лошадей, скрип, лязг, чавканье грязи, стук топоров и бранные словечки. Полк — так и вовсе большая такая человеческая многоножка от горизонта до горизонта. Но если весь хлам, именуемым словом "обоз" аккуратно составить в полевой лагерь, а солдат построить в ровные парадные шеренги — то получается не так уж и много народу. Не хватит даже чтобы сектор на стадионе заполнить. Всего-то две с небольшим тысячи человек. Пригородная электричка в выходной день больше дачников за раз перевозит, чем людей в полку.

Сначала идем кто во что горазд, но появляется всадник, что-то говорит порутчику, тот пару слов капралам — и батальонные колонны неуловимо меняются, приобретают какой-то более упорядоченный вид. Потом еще словечко, и еще, и вот уже к месту лагеря подходит не толпа чумазых оборванцев, а вполне приличная полковая колонна. Хотя, в отличии от стадиона, у нас на руках нет билетов и мы понятия не имеем, куда идем, где наш сектор и даже который час. Правда, мы выгодно отличаемся от обычных зрителей со стадиона тем, что каждый из нас много часов занимался строевыми экзерциями. Муштра — она все-таки не просто так придумана. Да и шпицрутен — неприятная шутка, что уж там.

Полевой лагерь дивизии был оборудован между Ригой и той самой мызой Югла, на которой мы с ребятами уже были. Вроде бы обычное заросшее травой поле, а на раскисшей дороге стоит группа всадников. Дивизионный генерал-квартирмейстер и полковые квартирмейстеры — его подчиненные. Все с большими кожаными планшетками, какими-то бумагами и сворой посыльных. Тут словечко, там словечко, несколько энергичных движений карандашом по бумаге, сорвавшийся в галоп всадник-посыльный — и вот на поляне как по мановению волшебной палочки появляются ровные ряды повозок, организованно разбиваются палатки, будто из ниоткуда на другой стороне дороги формируется загон из жердей, куда возничие уводят распряженную тягловую скотину. И вроде бы сам по себе, из ниоткуда возникает военный городок, чем-то похожий на те римские палаточные лагеря, что я видел в учебниках по истории.