Леонид Утесов
Шрифт:
Леонид Осипович был очень доволен. А Светлов, посмотрев на Антонину Сергеевну, хозяйничавшую за столом, — она часто приходила помогать Елене Осиповне, когда та болела, — тут же взял листок бумаги, улыбнулся и написал экспромт:
Как существительное, «Тоня»Давно известно на Руси,А как глагол, известно«Тонет». Кто тонет?Я, еврей. Спаси!Уже когда книга «Рядом с Утёсовым» была опубликована, я спросил Антонину Сергеевну: не может ли она вспомнить, какие стихи читал в тот день Светлову Утёсов? «Не помню, дорогой мой. Но это были стихи в восточно-персидском стиле». Когда я читал сборник стихов Утёсова «Прости-прощай, Одесса-мама» (отмечу, весьма добросовестно составленный А. Г. Ивановым в 2003 году), то пытался угадать, какое стихотворение читал в тот день Утёсов. Быть может, вот это:
То год пройдет, как день,То длится день, как год.И, оглянувшись, можно убедиться,Что время то ползет,То медленно идет,То будто слишком быстро мчится…Когда года твои ползут,Ты прыгаешь и бегаешь,Зато, когда они идут,Шаг в ногу с ними делаешь.Когда ж они начнут бежать,Тебе ходьба — забота,А начинают пролетать —Тебе присесть охота.И как бы способ нам найти,Чтоб в ногу с временем идти?Могли ли понравиться такие незамысловатые стихи Светлову, поэту, чьей «Гренадой» восхищались и Марина Цветаева, и Маяковский? Это вряд ли существенно, ведь сам Светлов в одном из своих интервью сказал: «Давайте писать так, чтобы нравиться друг другу». Разумеется, Михаил Аркадьевич имел в виду «нравиться» в широком смысле этого слова, ибо ему принадлежат слова: «Сердце поэта всегда вмещает в себя больше, чем оно может вместить, и быть нормальным не может». В тот же день, когда Утёсов «угостил» Светлова своими стихами, Михаил Аркадьевич прочел в ответ свои стихи. Антонина Сергеевна не могла вспомнить, какие, но сказала, что речь в них шла о падишахе. Нетрудно догадаться, что это были давно написанные Светловым стихи:
К моему смешному языкуТы не будь жестокой и придирчивой, —Я ведь не профессор МГУ,Я всего лишьСкромный сын Бердичева.Ты меня хотя бы для приличьяВыслушай, красивая и шустрая,Душу сквозь мое косноязычье,Как тепло сквозь полушубок,Чувствуя.Будь я не еврей, а падишах,Мне б, наверно, делать было нечего,Я бы упражнялся в падежахЦелый день —С утра до вечера.Грамматика кипела бы ключом!— Кого — чего…— Кому — чему…— О ком, о чем…Вот ты думаешь, что я чудак:Был серьезен,А кончаю шуткой.Что поделать!Все евреи так —Не сидят на местеНи минутки…И вновь вернемся к воспоминаниям Антонины Сергеевны Ревельс: «В гости к Утёсову приходил часто Михаил Аркадьевич Светлов, и они любили разговаривать на разные темы. И, конечно, все их разговоры были пересыпаны юмором. Когда Михаил Аркадьевич лежал в больнице, Утёсов пришел его навестить.
— Ты живой? — спросил он.
— Полуживой, — ответил Светлов.
Ничего не могло удержать их от острот. Даже здесь, на больничной койке, когда Светлов был в тяжелейшем состоянии, он продолжал придумывать шутки и анекдоты. Например, такой, который нам потом пересказал Леонид Осипович: „Прибегает испуганный сын:
— Папочка, я случайно выпил чернила.
— Закусывай скорее промокашкой, — не растерялся находчивый папаша“.
Вскоре пришло горестное известие: Светлов умер. Это было для Утёсова страшным ударом. Много дней не мог он успокоиться, ходил печальный и тоскливый. Так сильно он переживал только смерть Бабеля».
Свою любовь к Светлову и печаль по нему он выразил в стихотворении «Памяти Светлова»:
Жил да был поэт, добрый и хороший.Всех любил. Всем сердце открывал с любовью.Был он там всегда, где жизнь полыни горше.Не был никогда им друг в несчастье брошен.В юности — в боях, в зрелости — отважноЗащищая правду, он не ведал страха.Каждый его шаг и поступок его каждыйЖаждой жизни был, был и правды жаждой.Чтоб в Гренаде землю передать крестьянам,С Украины парня он прислал сражаться.И помчался парень с песней и баяномНаучить испанцев, как за землю драться.Всех встречал приветом, шуткой и улыбкой,Помогал советом исправлять ошибки.Было в нем такое, что забыть не можетТот, кто знал поэта и не знал кто, — тоже.Ненависть лелея, злобных шаек свораПодлости писала, пользуясь моментом.Принесла поэту слишком много горя.И осталась подлость в виде документа.И ушел поэт наш в облачные дали.Вот когда поэту почести воздали.Много слов сказали, вешали медали,Но уши не слыхали, глаза не видали.Стихотворение это — своего рода памятник Светлову, поставленный Утёсовым. Другим памятником стали песни, которые пел Леонид Осипович на его стихи. И уж коль мы заговорили о памятниках, вспомним слова Михаила Аркадьевича: «Памятники — это не только гранит или мрамор. Это тени ушедших, сказавших свое навсегда запоминающееся слово». Здесь не могу не вспомнить размышления Микаэла Таривердиева о Светлове. Мне кажется, в определенной мере они относятся и к Утёсову: «Светлов был трагической фигурой. Человек-символ… Безоговорочно отдавший себя делу революции, в 30-е годы многое увидев и поняв, он многое переосмыслил. Но сделанное было сделанным. Внутреннее благородство не давало возможности измениться и холуйствовать в новых условиях, как это сделали иные его товарищи. Оставалось только пить водку (уж это к Утёсову отношения не имеет. — М. Г.), чем он и занимался с большим успехом в последние годы своей жизни. Грусть, замешанная на ироническом отношении к себе, была основным его свойством». Эти общие черты в значительной мере питали дружбу Утёсова и Светлова.
Объединяли их и искренний патриотизм, любовь к стране, в которой им выпало родиться и жить, вера в революцию и построение коммунистического общества. Из записной книжки Михаила Аркадьевича Светлова: «Любить родину — не твоя идея. А вот как ее любить, ты должен сообщить людям. Ты должен не повторять патриотизм, а продолжать его. Иначе ты будешь похож на человека, который изобрел деревянный велосипед, не зная, что уже есть металлические». Мы уже цитировали в этой книге стихи Утёсова, воспевающие революцию и коммунистические идеи. Нечто подобное, несмотря на всю свою иронию, не раз писал и Светлов. Вот его стихи «Над страницами „Коммунистического манифеста“»:
Столетие страницы шевелит —Сто долгих лет борьбы, труда и славы!Не призрак бродит, а солдат стоитУ стен коммунистической державы…Ветра истории страницы шевелят.И нет правдивей, нет вернее этойНаписанной сто лет тому назадГрядущей биографии планеты!Эти стихи Светлова были созданы в 1948 году, когда к нему, одному из первых комсомольцев нашей страны, поэту, которого так старательно (и, к счастью, безуспешно) в начале тридцатых годов пытались завербовать в стукачи Лубянки, вернулась после победы над фашизмом вера в идеалы той революции, что породила его как поэта. Утёсов же написал свой «Гимн» в дни, когда наступила хрущевская оттепель, когда в воздухе витало уже разоблачение культа Сталина и возрождался, как казалось многим, подлинный социализм.
Среди многих эпиграмм, созданных Светловым вместе с художником Иосифом Игиным, есть одна, посвященная Утёсову:
Сегодня, друзья, я проснулся чуть светИ сразу заплакал от горя,На палубу вышел, а палубы нет,Ни чаек, ни неба, ни моря.Утёсов, увидев этот шарж, воскликнул: «Миша, все считают, что ты вообще не спишь! Как же ты мог проснуться?»
Неоконченная книга (Утёсов и Михоэлс)
Дружба двух выдающихся деятелей культуры — Леонида Утёсова и Соломона Михоэлса — длилась долгие годы со дня знакомства и до гибели одного из них. Среди тех, кто провожал Соломона Михайловича в последний путь, был и Утёсов.
Доподлинно известно одно: их познакомил в Ленинграде кинорежиссер Фридрих Эрмлер, подружившийся с Утёсовым едва ли не с первых дней его приезда в Ленинград. И хотя он был много старше Леонида Осиповича, это не мешало их дружбе. Фридрих Маркович приятельствовал и с Михоэлсом. В чем-то они были очень похожи: оба были музыкально одаренными, оба любили свой народ, его язык и историю, оба были остроумны в истинном смысле этого слова, оба склонны к розыгрышам.
Когда Михоэлс приезжал в Ленинград, он чаще всего останавливался у Эрмлера. Туда же приходил Леонид Осипович, боготворивший Фридриха Марковича. Частенько при этих встречах они разыгрывали «еврейский театр». Эрмлер разыгрывал сценки из жизни Витебска, Михоэлс ударялся в воспоминания о Двинске, Утёсов же говорил, что настоящая еврейская жизнь была только в Одессе. И тут же изображал старого еврея из «синагоги лимонщиков». Он говорил, что такой синагоги, где бы собирались люди, причастные к торговле лимонами, не было ни в каком Витебске, не говоря уже о Двинске. Такая синагога могла возникнуть только в Одессе на Молдаванке. И он блистательно изображал еврея, торгующего лимонами: