Чтение онлайн

Жена Ли Лина, очень тихая и скромная, по-прежнему смущалась в присутствии мужа и почти не раскрывала рта. Зато родившийся у них сын не испытывал никакой робости и смело заползал к отцу на колени. Глядя на ребенка, Ли Лин вспоминал своих детей, оставшихся в Чанъане и убитых вместе с матерью и бабушкой, и против воли впадал в уныние.

Ровно за год до того, как Ли Лин попал к хунну, на их землях был схвачен Су У, глава императорской стражи.

К варварам он отправился в качестве посла для переговоров об обмене пленными. Но случилось так, что некоторые из его приближенных попытались вмешаться во внутренние интриги кочевников, и шаньюй приказал схватить все посольство. Убивать их он не собирался – хотя угрожал смертью, принуждая перейти к нему на службу. Су У, однако, не только отказался, но, не желая терпеть позор, сам всадил себе в грудь кинжал. Лекарь, которому варвары доверили жизнь ханьского посла, прибегнул к весьма необычному методу лечения. В «Истории ранней династии Хань» [50] записано, что он выкопал яму в земле, развел там огонь, положил сверху раненого и принялся топтать ему спину, чтобы выпустить кровь. Благодаря столь решительным действиям, Су У, пролежав полдня без сознания, все-таки пришел в себя – к собственному сожалению.

Цзюйдихоу обращался с ним чрезвычайно милостиво. Несколько месяцев спустя, когда Су У совершенно излечился, шаньюй отправил к нему своего советника Вэй Люя, чтобы тот вновь попытался склонить пленника на их сторону. Су У, однако, ответил такими поношениями, что Вэй Люй, смущенный, поспешил удалиться. Су У бросили в яму, где он от голода жевал войлок со снегом, а после сослали пасти овец на озеро Байкал, в безлюдную местность, со словами, что ему будет дозволено вернуться из ссылки, «когда бараны начнут давать молоко». Там Су У провел девятнадцать лет. Впрочем, история эта слишком известна, чтобы ее стоило рассказывать подробно.

Так или иначе, ко времени, когда Ли Лин окончательно уверился, что ему предстоит провести остаток жизни среди кочевников, Су У уже довольно долго жил простым пастухом, один на берегах холодного озера.

С Ли Лином они были дружны на протяжении двадцати лет и одновременно служили при дворе императора У-ди. Ли Лин знал Су У как человека временами упрямого и неуживчивого, но, несомненно, достойного и твердого в своих убеждениях. Когда, уже после отъезда посольства на север, в первый год Тяньхань, умерла мать Су У, Ли Лин сопровождал ее погребальную процессию до кладбища Янлин. А перед тем, как он сам отправился в поход против хунну, до него дошел слух, что жена Су У, отчаявшись дождаться супруга, сошлась с другим мужчиной. Военачальник тогда весьма негодовал, сокрушаясь о женском непостоянстве.

Тем не менее, оказавшись среди хунну, он не спешил встречаться со старым другом – и даже почувствовал облегчение, узнав, что того сослали на Байкал. Тем более Ли Лин не хотел видеть этого «пастуха с посольским жезлом» после того, как сам, оплакивая семью, отказался от желания вернуться на родину.

Через несколько лет правления шаньюя Хулугу прошел слух, что Су У более нет в живых. Хулугу, вспомнив о непреклонном посланнике, которого его отец Цзюйдихоу так и не смог подчинить, попросил Ли Лина проведать упрямца и, если тот жив, вновь попытаться смягчить его решимость. Шаньюй знал, что двое ханьцев прежде были дружны. Ли Лину ничего не оставалось, кроме как отправиться на север.

Путь его проходил по реке Туйин до слияния с рекой Туул, а оттуда – через леса на северо-запад. Там и сям по берегам до сих пор лежал снег. После нескольких дней путешествия, вдали, за горами и лесом, наконец показалась голубая гладь Байкала. Проводник из местного племени динлин отвел Ли Лина к бедной бревенчатой избе, из которой на редкий здесь звук человеческих голосов выбрался ее обитатель – с луком и стрелами в руках. Ли Лин не сразу узнал в заросшем бородой дикаре придворного чиновника Су У, прозывавшегося также Су Цзыцзин, – но тому было еще труднее распознать в одетом в меха князе хунну командира императорской конницы Ли Шаоцина, известного также как Ли Лин. Су У до этого момента и не подозревал, что его друг находится у хунну.

Растроганный встречей, Ли Лин мгновенно забыл обо всем, что до сих пор мешало ему увидеться с приятелем. Оба поначалу не могли вымолвить ни слова.

Слуги Ли Лина поставили неподалеку несколько юрт, и глухой, заброшенный угол стал выглядеть куда приветливее. В избу внесли угощения, привезенные гостями; в тот вечер окрестные птицы и звери с удивлением прислушивались к неслыханным здесь прежде звукам застолья и взрывам смеха. Ли Лин провел у друга несколько дней.

Рассказывать, как он переоделся в одежды хунну, было нелегко, но он открыл все как есть, не пытаясь себя выгородить. Что до Су У – от его хладнокровных речей о перенесенном за последние годы у Ли Лина сжималось сердце. Несколько лет назад в эти места заезжал младший брат шаньюя и, сжалившись над изгнанником, подарил ему припасов и одежды на целых три года. С тех пор, однако, великодушный князь умер, и Су У, чтобы выжить, приходилось раскапывать мерзлую землю в поисках мышиных тайников с зерном. Слухи о его смерти возникли, похоже, когда разбойники угнали у него весь скот – до последней овцы.

Ли Лин поведал Су У о кончине его матери, но так и не смог сказать правду о жене, которая бросила детей и заново вышла замуж.

Глядя на старого друга, он задавался вопросом: для чего тот живет? Неужели до сих пор надеется вернуться домой, на земли Хань? Но изгнанник говорил, что разуверился в таком исходе. Зачем же тогда длить свои дни, ежечасно терпя лишения? Су У был бы обласкан на службе у шаньюя, но решения не изменит – Ли Лин понял это сразу и теперь удивлялся, отчего Су У не покончит с собой. Сам он волей-неволей продолжал жить – потому, что пустил на этой земле корни и был теперь связан с ней узами долга и узами любви; да и смерть его сейчас не была бы данью преданности родине.

Для Су У дело обстояло иначе. Земля хунну была для него чужой. А чтобы исполнить долг верности перед Хань, не имело значения, дождется он голодной смерти с посольским жезлом в руках – или сожжет его и после перережет себе горло. Один раз, когда варвары схватили его, Су У пытался себя убить – значит, смерть его не страшила… Но Ли Лин вспоминал, каким упорным – и даже упрямым, почти до смешного, – был его товарищ в молодости. Должно быть, он мыслил так: не только поддаться на посулы шаньюя, но и убить себя, чтобы спастись от невзгод, значило проиграть – предводителю варваров или самой судьбе, которая в нем воплотилась.

Изгнанник, пытающийся переупрямить судьбу, отнюдь не казался Ли Лину смешным или несуразным. Если упрямство дает силы бесконечно переносить нужду, морозы, одиночество и не сдаваться до самой смерти, то оно достойно трепета и восхищения. Ли Лин отдавал Су У должное: из его прежней, почти ребяческой непокорности выросла подлинная твердость. И ведь изгнанник даже не мог рассчитывать, что о его мужестве узнают на родине: не только сам он туда не вернется, но и другие едва ли расскажут ханьскому императору – или предводителю хунну, если уж на то пошло, – о том, что он перенес у себя в глуши. Казалось, Су У суждено погибнуть здесь в одиночестве, но его это не пугало: он готов был терпеть, счастливый уже тем, что до конца не склонился перед судьбой, смеясь ей в лицо.

Когда-то Ли Лин собирался убить предыдущего шаньюя и бежать, но его остановило понимание: даже если ему удастся задуманное, он не сможет добраться до ханьских земель, а значит, на родине никто не услышит, что он сделал. Он отказался от своего замысла. Су У же подобные соображения ничуть не смущали – и Ли Лин, думая об этом, поеживался.

Прошло несколько дней, и чувства, всколыхнувшиеся при встрече с Су У, немного улеглись, но одна мысль продолжала преследовать Ли Лина. О чем бы они ни говорили, он не переставал сравнивать две истории – свою и Су У. Нельзя сказать, будто он считал друга верным подданным, а себя предателем; но перед непреклонным Су У, на которого к тому же наложили отпечаток годы, проведенные среди лесов и гор в полном молчании, Ли Лину начинало казаться, будто все, что перенес он сам – и что служило единственным оправданием его решению, – меркнет и кажется незначительным. Кроме того – или ему лишь чудилось? – постепенно в манере Су У появилось что-то от обращения богача с бедняком: этакая подчеркнутая сердечность, за которой кроется внутреннее превосходство. Ли Лин не мог бы объяснить, в чем это проявлялось. Но порой во взгляде Су У, прикрывающего наготу лохмотьями, мелькала тень жалости – и именно ее Ли Лин, разодетый в собольи меха князь хунну, боялся сильнее всего.

По истечении десяти дней он простился со старым другом и, подавленный, двинулся в обратный путь. В бревенчатой избушке остался большой запас еды и одежды. О предложении шаньюя Ли Лин ничего не сказал: что ответит Су У, было ясно, так к чему унижать его и себя подобными разговорами?

Но и после возвращения на юг их встреча не шла из головы. На расстоянии фигура Су У в воспоминаниях словно бы выросла, возвышаясь над Ли Лином суровой громадой.

Нет, он не думал, будто, пойдя на службу к хунну, поступил хорошо. Скорее верил: сравнив все, что он сделал для родной страны, с тем, как та ему отплатила, даже самый суровый судья согласится, что поступок его был вполне закономерным. Но вот перед ним человек, который, оказавшись в обстоятельствах еще более тяжелых, закономерность эту признавать отказывался. Холод и голод, одиночество, безразличие к нему родины, почти полная уверенность в том, что никто и никогда не узнает о перенесенных им лишениях, – ничто не сделало для него «закономерной» измену долгу и верности.