Чтение онлайн

— Обеспокоен?

Аркуларис свел брови. Есть ли у него какой-то повод для беспокойства? Легчайшая тучка, как облачко комаров, растаяла на юго–западе или не на северо–западе? Комариная песенка отчаяния? Так ведь всё прошло. Всё, всё.

— Да ничем, — ответил он. — Совсем ничем.

— Очень странно, — сказал доктор.

— Так ли уж странно? Я поехал в путешествие для отдыха, а не для кошмаров! Может быть, бром принять?

— Конечно, я могу дать вам бром, мистер Аркуларис.

— Тогда, пожалуйста, если вам не трудно, дайте мне бром.

С надеждой он принес пузырек в каюту и тут же принял дозу. В иллюминатор светило солнце. Северное солнце, бледное и маленькое, как мятная конфетка, что, конечно, было вполне естественным, потому что широта менялась с каждым часом. Только почему все врачи одинаковы? И все, к тому же, похожи на его отца или на того доктора из больницы. Смит звали судового лекаря, доктор Смит. Очень милый, сухопарый, низенький, говорили, что грешит сочинительством. Стихи пишет или что-то такое. Бедняга — разочарованный человек. Как и все другие. Забивается здесь в каюту и ночь за ночью пишет свои белые стихи или что-нибудь: всё о звездах и цветах, любви и смерти; льды, море и бесконечность, время и прилив — да, о вкусах не спорят.

— Но ведь ничего серьезного, — говорил позднее Аркуларис пастору. — Как это может быть?

— Ну, конечно, ничего серьезного, мой дорогой друг, — ответил пастор, похлопав его по спине. — Как это может быть?

— Я знаю, что такого быть не может, и всё же тревожусь.

— Но ведь нелепо думать об этом всерьез, — сказал пастор. Аркуларис дрожал: стало еще холоднее, чем прежде.

Говорили, что близко айсберги. Несколько часов с утра был туман, и каждые три минуты душераздирающе выла сирена. Туман бывает от айсбергов: это он знал.

— Такие вещи иногда случаются, — сказал пастор, — от ощущения вины. Вы чувствуете себя в чем-то виноватым. С моей стороны было бы бестактно спрашивать, в чем именно. Но если вы хотите избавиться от этого чувства…

А потом еще, когда небо зарозовело:

— Ну, стоит ли так беспокоиться? — спросила мисс Дин. — Да вовсе не стоит.

— Конечно, не стоит.

— Тогда и не беспокойтесь — мы ведь не дети!

— Я бы так смело не утверждал…

Они склонились на поручень, касаясь плечами, и смотрели на море, ставшее разнообразно кровавым. Аркуларис вотще всматривался в горизонт, ища айсберги.

— Во всяком случае, чем нам холоднее, тем тупее наши чувства.

— Надеюсь, вы это не о себе? — спросила мисс Дин.

— Вот… потрогайте мою руку.

— Боже, какая ледяная!

— Ничего удивительного. Я ведь побывал на Полярисе и вернулся!

— Ах, бедненький!

— Согрейте ее.

— Вы позволите?

— Ну, конечно.

— Тогда я попробую.

Смеясь, она взяла его руку в свои ладони: одна сверху, другая снизу, и стала быстро растирать. Палубы обезлюдели, рядом с ними никого, все одевались к ужину. Море потемнело, ветер задул еще холоднее.

— Как жаль, что я не могу вспомнить, кто вы.

— А вы сами — кто вы такой?

— Я — это я.

— Тогда, наверно, я — это вы.

— Не надо философствовать.

— А я и есть сама философия.

Она засмеялась, отодвинулась, натянула плащик на плечи.

Прозвучал горн на ужин: «Ростбиф старой Англии», и они пошли по темнеющей палубе к двери, из которой на палубный поручень падал сноп мягкого света. Когда они остановились у латунного порога двери, Аркуларис вновь ощутил пульсацию двигателей и быстро приложил руку к боку.

–  Auf wiedersehen, — сказал он. — Завтра, завтра, завтра.

Аркуларис не мог, совершенно не мог согреться. Судно окружал холодный туман, окружал, казалось, уже много дней.

Солнце почти исчезло, переход ото дня к ночи стал совсем незаметен. Судно тоже, казалось, едва двигалось: будто стало на якорь среди ледяных стен с изморозью.

Чудовищно, но именно потому, что стоял июнь, когда полагается быть теплу, судовая администрация сочла излишним включить отопление! Весь день на нем было тяжелое пальто, и он дрожал, сидя в углу курительной. Зубы стучали, руки посинели. Ночью он навалил одеяла на кровать, закрыл черный глаз иллюминатора и затянул его желтыми занавесками, но всё напрасно. Несмотря ни на что, туман ухитрялся как-то вползать и хватать за горло ледяными пальцами. Стюард, которого спросили об этом, ответил односложно: «Айсберги». Конечно — каждый дурак и без него это знал. Но сколько же, Бога ради, такое могло длиться? Им к этому времени давно уже пора пройти Большую отмель! И, конечно, не было никакой необходимости прокладывать маршрут в Англию через Гренландию и Исландию!

Мисс Дин, Кларисса, сочувствовала.

— Это просто потому, — говорила она, что ваши жизненные силы подорваны болезнью. Нельзя надеяться, что человек придет в нормальное состояние так скоро после операции! Кстати, когда вас прооперировали?

Аркуларис задумался. Странно, но он не мог точно этого вспомнить. Всё стало несколько смутным: чувство времени пропало.

— Бог знает! — ответил он. — Столетия назад, когда я был лягушонком, а вы — рыбкой. Наверно, во время битвы в Тевтонском Лесу. А, может быть, когда я был неандертальцем с дубиной!

— Вы не думаете, что это случилось еще раньше?

Что она под этим имела в виду?

— Не думаю. Мы на этом проклятом судне уже годы, столетия, целые эпохи. И даже здесь, вы помните, у меня хватило времени побывать несколько раз в ночных путешествиях на Орионе и вернуться. Думаю, кстати, слетать еще дальше. Есть одна милая звездочка слева, когда делаешь петлю вокруг Бетельгейзе: кажется, она как раз на самом краю. Последняя застава конечного. Взгляну на нее и привезу вам перышко мороза.

— Пока вы вернетесь, оно растает.

— Только не на этом судне.

Кларисса засмеялась.

— Мне бы хотелось полететь с вами.

— Обязательно полетите, если только…

Он оборвал фразу и впился в нее взглядом: как она очаровательна, как желанна! Никогда в жизни рядом с ним не было такой женщины, не было ни одной, в ком он встретил бы столь глубокое сочувствие и понимание. Это было чудом, просто — чудом. Нет никакой нужды обнимать ее или касаться губами, сколь бы восхитительны ни были эти мелкие грубости. Достаточно лишь смотреть на нее и, вглядываясь в ее необычайные глаза, ощущать, что она знает его, и всегда знала. Как будто она действительно могла быть его собственной душой.

Но взглянув на нее, в раздумье, он заметил, что она нахмурилась.

— Что-то случилось?

Она медленно покачала головой.

— Скажите мне.

— Ничего. Мне просто показалось, что вы выглядите не так хорошо.

Аркуларис вздрогнул и выпрямился.

— Что за нелепость! Конечно, боль мне досаждает, и я очень ослаб…

— Не только, не только это. Что-то вас очень беспокоит.

Она замолкла, а затем с вызовом добавила:

— Скажите мне, вы…

Глаза ее горели, и в них был тот самый вопрос, которого он боялся. Он отпрянул, перевел дыхание, отвел глаза. Но он знал, что это не имело смысла, что он должен будет ей ответить. Он всегда знал, что должен будет ей рассказать.