Чтение онлайн

— Почему вас заинтересовал мой развод? — спросила она.

— А мне все интересно, — выпустил еще одну струйку дыма.

— Все, что имеет отношение ко мне?

— Вообще все.

Вот так-то. Я ей не мальчик для битья и не объект для вышучивания.

— Могла бы не говорить, но скажу. Он изменил мне.

— И этого оказалось достаточно?

— И этого оказалось достаточно. Для меня.

— Вы его любили?

— Любила.

— Не жалеете?

— Не жалею.

— Он просил прощения? Хотел вернуть вас?

— Просил. Хотел.

Это напоминало игру в настольный теннис. Маленький увертливый мячик вопросов и ответов метался между нами.

Я ей не поверил. Не тот она человек, не той закваски, чтобы устроить раздрай из-за гульнувшего муженька. Женщины не ей чета прощали. Зачем же вешает мне лапшу на уши? Продолжает размахивать флагом с лозунгом «Не думайте обо мне хуже, чем я есть»? Сама нравственность и принципиальность? После Сидорова! Я прислонился виском к стене, закрыл глаза. Тихо, коварно кружилась голова.

— А вы бы простили жене измену, Борис Платонович?

— Моя жена на такое была неспособна, — ответил, не размыкая век. Хорошо ответил, чтобы не очень-то резвилась.

— А вы — ей?

— Процитирую вас: «Мог бы не говорить, но скажу». Я никогда не изменял жене.

— И будете утверждать, что не знали ни единой женщины, кроме жены?

— Вы спросили о жене, я ответил. — Утратил бдительность, затянулся глубже, чем следовало, поперхнулся дымом и закашлялся.

Это был даже не кашель — судорожные, болезненные конвульсии. Я весь сотрясался, задыхаясь, из глаз полились слезы. Представлял, как нелепо, комично выгляжу, и от этого корчился еще сильней. Вера пришла на помощь, взялась колотить меня по спине, чем лишь усугубила мои ужимки и прыжки. Выставил, не глядя, руку, отстраняя ее, и почувствовал, как моя ладонь уперлась в тугой остроконечный холмик.

Если справедлива поговорка, что клин клином вышибают, нечто подобное со мной произошло. Совпадение или несовпадение, но я вдруг перестал кашлять. Быстро извлек из кармана платок, вытер глаза, испуганно уставился на Веру — не истолковала ли превратно мой жест. И обнаружил еще одну перемену — в альтруистическом порыве она, должно быть, не заметила, как разошелся сверху ее халат, мне, сидевшему сбоку, открылся тот участок ее молочной кожи, который от посторонних взглядов женщины прячут. Я оказался прав — под халатом у нее ничего не было.

Она моментально перехватила мой взгляд, густо покраснела, глубже запахнулась, забрала у меня сигарету, расплющила в пепельнице:

— Это вам наказание, что исповедуете одно, а делаете другое.

В моей ладони еще хранилась упругость смявшейся Вериной груди, минутная растерянность не прошла, ее слова я расценил по-своему:

— Но я же не с целью… Надеюсь, вы не подумали…

— Не умеете курить — и нечего… — усмехнулась Вера и вдруг тоже вытаращилась: до нее дошла двусмысленность нами сказанного.

У меня еще хватило соображения придумать что-нибудь, дабы скакнуть на другие рельсы, переключить ее внимание. Схватил бутылку, наполнил обе рюмки, взял свою:

— Я опять повторю ваши слова. Тост за благое свойство человеческой памяти. Забудем.

— Тогда на брудершафт, — не отвела взгляда Вера.

— Давай те, — сказал я. — На брудершафт.

Мы не стали скрещивать руки, просто выпили и начали целоваться. Я не стаскивал с нее халат, она это сделала сама. Неправдоподобно белое, какое только у рыжих бывает, тело с розовыми отметинами сосков ослепило, как вспышка яркого света, полыхали, сжигали меня разметавшиеся рыжие волосы. На мне слишком много было надето — пиджак, галстук… Она не помогала мне — лежала, раскинув руки, неотрывно смотрела дьявольскими зелеными глазами. Наконец-то я избавился от майки и трусов, рухнул на нее, стиснул — как, оказывается, долго ждал я этого мгновенья! — ее острые девчоночьи груди…

Ей надо было молчать. Или, по крайней мере, повторять слова, которые всегда бормочут женщины в такие минуты. Но Вера — скорей выдохнула, чем прошептала:

— Вот и забыли…

Я был пьян. Ну, если не совсем пьян, то плохо контролировал себя иначе даже на брудершафт не стал бы с ней пить. Но словно ушат холодной воды на меня вылили. Разжал пальцы, медленно сполз на пол, сел, свирепо глядя в черное окно.

— Что? — услышал за спиной слабый звук.

— Ничего! — заорал я. — Ничего у нас с тобой не будет! Ничего! — Вскочил на ноги, повернулся к ней лицом, не стыдясь своего возбужденного мужского естества. — Ничего! У меня! С тобой!

— Из-за Сидорова? — сузила она глаза.

— Да! Из-за Сидорова! Из-за этого скота, мерзавца, которому ты… ты… Не хуже, чем есть!

Принялся торопливо натягивать на себя одежду, запихал в карман скомканный галстук, выбежал в коридор, сорвал с вешалки пальто, шапку. И перед тем, как грохнуть за собой дверью, с силой швырнул в комнату тапочки — сначала один, потом другой…

* * *

Впервые в жизни я пожалел, что не курю. Я всегда хорошо переносил одиночество, а потеряв жену, затем — в известной мере — дочь, того больше приспособился к обитанию наедине с собой. Долгие шесть лет. Не совсем, конечно, наедине, появилась у меня Маргарита, но решающей роли это не играло. Я привык к себе-собеседнику, научился даже спорить с собой, возражать. Но сегодня, в мою последнюю ночь, одиночество навалилось тяжким грузом. Несомненное преимущество курящих — есть на что отвлечься, есть какой-никакой партнер.

Муторно вдруг стало. Нет, я не передумал травиться — слишком сильно расхотелось мне жить. Просто настроение испортилось. Всколыхнулось что-то темное, мутное. Воспоминание о первой несостоявшейся близости с Верой разбередило? И неожиданно я прозрел — Севка! Буквально через день он уже знал, что я побывал у Веры. «А бабенка приятная, могу рекомендовать»…

Я на следующий день отомстил ему. Нехорошо отомстил, зло. Сидел в ординаторской, писал историю, когда заглянула санитарка:

— Борис Платонович, там Всеволод Петрович второй час аппендицит мучает, больной извелся. Может, заглянете?

Я пошел в операционную. Сидоров работал вдвоем с операционной сестрой. Малые операции мы обычно делали без ассистентов — наша Клавдия Даниловна, тридцать лет проработавшая в хирургии, не уступала многим врачам, на нее даже Севку можно было оставить. Она стояла лицом ко мне, при моем появлении скорбно вскинула брови. Натужно мычал больной, немолодой уже, седоватый мужчина. Я приблизился, заглянул через Севкино плечо:

— Ну что там?

Он повернулся — злой, ершистый, с взмокшим от пота лицом, прошипел:

— Чертов отросток, куда-то подевался…

— Мне подмыться? — спросил я.

Севка понимал, что, дав согласие, капитулирует. Не только передо мной — перед больным, с которым наверняка уже, как он это умел, захороводился, перед монументальной нашей Клавдией Даниловной. Но все-таки прежде всего — передо мной, встреченным им вчера у гастронома. Сумрачно кивнул.

Ничего тут не было зазорного, самые маститые хирурги обжигались на аппендиксах, мне тоже не раз доводилось проклинать все на свете, разыскивая его. Однажды мы с Покровским, к которому обратился за помощью, два часа мучились, пришлось дать больному общий наркоз. Но тут был другой случай. Севка, я сразу определил, «потерял анатомию», копался совсем не там, где нужно.