Чтение онлайн

В живых не осталось никого. Он продирался, переползал от одного скованного ремнями тела к другому, трогал их заледеневшими трясущимися пальцами, заглядывал в глаза. Мужчины, женщины, молодые, пожилые, двое детей — одна девочка совсем маленькая, годика нет. Одни неузнаваемо изуродованы, залиты кровью, другие внешне мало изменились. Иногда ему казалось, что улавливает у кого-то признаки жизни, тормошил их, звал, но вскоре убеждался, что старания его бесполезны, больше всего провозился с бортпроводницей. Лежала в проходе, заваленном рухнувшими с полок чемоданами и сумками, — ни пятнышка крови на белой блузке, не искаженное гримасой боли и страха чистое лицо. И очень похожая на стюардессу, которой игриво подмигивал, когда летел в Красноярск. Если не та же самая. Лишь когда попытался приподнять ее голову, ощутил на покрытом длинными желтыми волосами затылке липкую жижу…

Из оцепенения вывел его какой-то едва различимый звук, похожий на сдавленный стон. Паша вскочил, заковылял на неверных ногах к зиявшей над самой землей темной кривой дыре, сменившей сорванную входную дверцу. Вновь очутился в этой чудовищной гробнице, замер, обратившись в слух. Звук не повторился. Вспомнил вдруг, что не заглядывал в кабину. Удалось протиснуться в нее, смятую, как пустой бумажный стаканчик. Два погибших в ней пилота превратились в изломанные тряпичные куклы, третий, не старый еще, но с седеющими черными усами, непостижимым образом, как та светловолосая проводница, казался не пострадавшим. Паша вернулся в салон, обессиленно плюхнулся на свободное с краю, мышиного цвета, кресло.

С содроганием посмотрел на свои окровавленные руки, лежащие на таких же измаранных кровью коленях, — и сразу, в одно мгновение отключился…

— Сколько можно дрыхнуть? — пробасил сверху насмешливый голос.

Паша раскрыл глаза и увидел стоящего перед ним усатого летчика.

— В-вы живы? — снова начал он заикаться, хотя изумился почему-то не очень.

— Бог миловал, — усмехнулся тот. — Давай, что ли, знакомиться, раз уж так мы влипли. Славкой меня зовут.

— Н-надо же, — покрутил головой Паша, — и в-вы т-тоже Славка! — Осторожно пожал его большую руку и вымученно улыбнулся в ответ: — А я П-пашка. — Нерешительно покусал губу, не решаясь у него спросить, затем выпалил: — А… остальные?

— По-разному, — уклончиво ответил Славка. — Поживешь тут, разберешься.

— Я б-буду здесь жить?! — расширил глаза Паша.

— Ну конечно! — тоже удивился летчик. — Где ж еще? Повезло и тебе, и всем нам — не взорвался самолет и не загорелся, такое редко случается. А мы только недавно взлетели, в буфете еды полно, кое-какие бутылки, не стеклянные которые, уцелели. Немного холодновато, правда, но тоже не беда — всякого тряпья здесь полно, за бортом и костер можно развести. Одним словом, перезимуем!

— П-перезимуем?! — голос у Паши сорвался.

— Вот же дурачок! — звонко рассмеялся кто-то за его спиной. Паша оглянулся, увидел светловолосую стюардессу.

— Ежику ведь понятно, — не прятала она великолепные белые зубы. — Самолет обязательно искать будут. А ты тут как тут.

Звучало убедительно. Не менее, чем сказанное усатым летчиком Славкой. Но…

— Но как же я вместе с ними такими… мертвыми… пролепетал Паша. — Они здесь будут… разлагаться…

— В холоде не будут, — вмешался в разговор Славка. — Медицинский факт. К тому же не обязательно им тут оставаться. Стащим вниз, под брюхо, чтобы дождик не намочил или снежок не запорошил, рядочком уложим. Тебя спасатели благодарить станут — все равно выносить, опознавать придется. А руки отмоешь…

Паша увидел свои руки. Кровь на них засохла, мерзопакостно стягивала кожу. Снова закрыл глаза, с минуту сидел недвижимо, потом выбрался из кресла, трудно, всем телом повернулся. Девушка в белой блузке и задравшейся синей юбке лежала там же и в той же позе. Он долго, не шевелясь, глядел на ее длинные, красивые, в белых колготках ноги — одна туфелька свалилась. Паша подобрался к ней, натянуть туфельку на ступню удалось не сразу. Ее ноги были еще не остывшими, податливыми. Разогнулся, сморщился и, стараясь не глядеть на царивший вокруг ужас, вернулся в свое кресло, отрешенно застыл. Потом он поднялся, медленно, как сомнамбула, двинулся к буфетной. У исковерканных ее дверей сидела, сломленная пополам, вторая бортпроводница — чернявая, коротко стриженая. Он аккуратно, чтобы не зацепить, перешагнул через разбросанные, в таких же белых колготках ноги, прошаркал к кабине. Усатый пилот сидел к нему боком.

— Славка, — тихо позвал Паша. Подождал немного и, всхлипнув, безнадежно повторил: — Ну Славка же!

Темный, немигающий глаз летчика не отрывался от размозженного виска вмятого в кресло слева от него товарища. Паша попятился, споткнулся и, упав на пол, бешено заколотил по нему кулаками, дергаясь всем телом, беспорядочно выкрикивая:

— Но я же все это слышал! И видел! Так не бывает! Я такое сам не придумал бы! И во сне не привиделось!

Выбился из сил, затих, бросив на руки голову. Чем-то сладковато, тошнотворно пахло. Паша встал на колени, с отвращением поглядел на свои заскорузлые окровавленные пальцы.

— А руки отмоешь, — насмешливо хмыкнул Славкин басок.

— Да, отмою, — глухо ответил Паша. — Сейчас пойду и отмою.

Очень бережно, чтобы не потревожить, сдвинул вдоль стенки стриженую стюардессу, попытался открыть перекошенную дверь буфетной. Намучился, пока удалось сорвать ее с петель.

В тесной окривевшей буфетной творилось нечто совершенно невообразимое. Вздыбившийся пол сплошь покрыт был окрашенным во все цвета радуги месивом. Из лопнувших пакетов выползли, разлетелись слипшиеся бесформенные массы, в которых с трудом угадывалось изначальное их предназначение. И все это щедро полито различными жидкостями, вперемешку со стеклянными и пластмассовыми осколками. По нрав оказался Славка, немало еще целлофановых упаковок — тех, в основном, что умудрились не вылететь из покореженного шкафчика, — уцелело. И несколько химических бутылок тоже. Одна из них, с желтой «фантой», валялась у самых Пашиных ног. Он поднял ее, открутил заупрямившийся колпачок и всю израсходовал на мытье рук. Потом снял с крючка запутавшееся полотенце и долго, тщательно, тупо глядя перед собой, вытирал мелко и часто трясущиеся пальцы. Следов крови не осталось, но пальцы по-прежнему слипались. Уронил взгляд на скользкий винегрет под ногами — и его снова стошнило.

Уцелели не только бутылки, кое-какие запаянные в целлофан коробочки с едой для пассажиров тоже. Паша даже сумел разглядеть в одной из них серую куриную ногу в зеленом горошке. Но есть ему, вконец изголодавшемуся, не хотелось, при одной мысли о еде возникали рвотные спазмы. Ощутил только новый мучительный приступ жажды. Еще одна спасшаяся «фанта» валялась у прохода. Пил жадно, захлебываясь, с короткими задышливыми перерывами, проливая на подбородок, грудь. Не отрывался, пока не опустошил ее. Добрел до «своего» кресла, подтянул колени к подбородку, накрепко сцепил их пальцами, сжался в зябкий комок.

— Приодеться бы тебе надо, — послышался Славкин голос. — Задубеешь ко всем чертям. Тут же полно чемоданов, наверняка теплые вещи найдутся. А на твою одежку в грязище и кровище смотреть невозможно.

— Я не стану лазить по чужим чемоданам, — насупился Паша. — Я…

— Станешь, — оборвал его Славка. — Не забивай себе голову всякой ерундой, не пропадать же теперь.

— Не пропадать же теперь… — эхом повторил Паша. Внушительный клетчатый кофр — как только его владельца в салон с ним пропустили — раскорячился рядом с креслом. Паша расстегнул молнию, прямо сверху лежало самое нужное сейчас — малиновый, толстой грубой вязки свитер. А еще хранились там адидасовский спортивный костюм, стопки рубашек и носков, меховые домашние тапочки. В красивой подарочной коробке пестрели этикетками три невиданные раньше Пашей винные бутылки, одна чудом не раскололась.

— Вот видишь, — рассмеялся Славка. — А ты бодался. Винцо-то попробуй, вкусное, небось. Настроение поднимется, заодно согреешься.

— Заодно согреюсь, — повторил Паша…

Вино Паше не понравилось — кисловатое, с каким-то лекарственным запахом, но больше половины бутылки выпил. Затем, стуча зубами от холода, разделся до трусов, растерся загрубевшим полотенцем, напялил на себя три рубашки, спортивный костюм, свитер. Сбросил отсыревшие вонючие кроссовки, надел три пары свежих носков, тапочки. Хозяин кофра был статью покрупней, вещи оказались великоваты, но как раз это, одно на одно, пришлось кстати.