Чтение онлайн

– Да и у людей тоже. А насчет собутыльников мне и с обезьянами приходилось, и даже неоднократно. Хотя в качестве собеседника - что обезьяна, что ты.

– Человек произошел от обезьяны и превзошел ее, - упрямо гнул Мотня свое мнение.

Бухтатому надоели утомительные повторы.

– От обезьяны ничего существенного не произошло, - окончательно резюмировал он.
– И обезьяной быть значительно лучше: всякие мысли не мешают жить. Я тебе обязательно... но потом... Твой природный ум, не испорченный эрудицией...

– Не знаешь - так и скажи.

– Я ж не гений, - сказал Бухтатый примирительно.
– Хотя талант за собой признаю.

Он повернулся и довольно уверенно побрел в сторону центра по Семихвостова, преодолевая сутулость улицы и встречный ветер, который вдруг налетел.

– Вселенная!
– вскричал Мотнев, голову воздев в небеса, которыми стремительно овладевала облачность.
– Сколько ж ты, сука, тайн хранишь!

Выразив свое восхищение мирозданием, он вернулся в дом.

Что-то кралось вдоль забора, какая-то тень. Привет! Соседский пес, в отличие от кладбищенского, недоумения и враждебности не проявил.

Семеро вышли из тени, проникли во двор. Скрипнула калитка, Антон первый вошел. Черемуха, шутя, ухватила его за рукав. Майский жук ударил в плечо. Отцепив ветвь, он взошел на крыльцо. Шестеро проследовали за ним в сени.

Тук-тук. Кто тут?

– Милиция, - сказал возвращенец.
– Отоприте оперу.

Звякнула щеколда. Мнимый мент вошел первым. Не ждали?

Столяр по обыкновению был пьян. Возможно, поэтому возвращенью покойного удивился не до смерти. И хоть руками махал, что на живом языке жестов означало крайнюю степень ужаса, обморока с ним не стряслось. Но уместное недоумение отразилось на его лице.

– Тю!
– вскричал он.
– Антон! Тю!
– что означало, наверное, 'свят, свят, свят', 'изыди, нечистый' и прочие восклицания, чем открещиваются от покойников и других нежелательных явлений с того на этот свет. Видимо, был он не настолько верующим, чтоб осениться при этом крестом.
– Я...я думал, мы тебя потеряли, - несколько опомнился он.
– Мы уж решили, что ты надежно и надолго опочил... Безвозвратно могилой взят. Ножички точеные! Ты что, не умер? А закопали кого?

– Это называется: воскресение во плоти, - сказал вошедший. Он затолкал столяра в дом, зашел сам. Шестеро в своих балахонах остались за дверью.
– Согласен, ситуация чрезвычайная. Но не чересчур. Тихо ты.

– Ты...ты...Кто эти люди в сенях?
– перешел на шепот Мотнёв.
– Да и люди ли?

– Мои не отпущенные грехи.

– Грехи...грехи, я их знаю, их семь. Гордыня, жадность, обжорство, распутство, - торопливо перечислил он, загибая при этом пальцы.
– Ну, и другие: уныние, зависть, гнев. А восьмой, - он опустил шепот на самый предел восприятия, - восьмой образ греха есть дом смерти. А у тебя их шесть всего?

– А я на что? Я и есть самый смертный согласно табелю о грехах. Более смертный, чем смерть. Чем дом смерти, который ты, поскольку и есть восьмой среди нас. Да не трясись ты так. Шучу. Это не грехи. И уж точно, что не милиция. И не группа захвата, а труппа театра миниатюр. Поживут в подвале пока.

– Артисты?

– Да. Миниатюр. Популярный шутливый жанр.

– Так ты не помер? Так ты пошутил?

– Не вели казнить, - сказал Антон.
– Нынче так редко получается удачно пошутить.

– Докажи, ежели жив.

– Держи.
– Он протянул руку. Столяр с опаской пожал ее.
– Я, Мотя, меньше чем за Отечество, умереть не готов, - сказал Антон, когда Мотя удостоверился.

– А мне еще показалось, когда тебя в гроб заколачивал, будто бы вздохнул или возрыдал ты. Это ж я тебя упаковывал. А как взыграли погребальные погремушки - музыка, то, сё - тоже было всплакнул. Жалко ведь провожать товарища.

– А что ж не довел до общественности?

– Думал, почудилось. Да я тебя на два гвоздя и забил-то всего.

– Ладно, Мотня-Дай-Огня. Организуй пока стол на семь-восемь персон, я сейчас.

Он вышел в сени. Пришельцы были на месте, даже поз не сменили, в которых, войдя, замерли несколько минут назад. Лиц они не показывали. Один все еще висел на плечах, как пьяный или больной. Балахоны источали стойкую вонь.

– Давайте пока что вниз, ребята, - сказал Антон, поморщившись на этот их запах.

Вход в полуподвальную комнату вел из сеней. Нужно было спуститься на десяток ступеней в проем, огражденный перилами. Там было небольшое пространство вроде прихожей, дверь. За дверью - просторное помещение без внутренних перегородок, в шесть небольших окон. Стены выполняли роль фундамента для верхней жилой части, вдоль них были проброшены трубы отопления, имелась раковина, вода. Мебель кое-какая наличествовала, так что можно было сносно существовать, если смахнуть с нее пыль.

– Располагайтесь, - сказал Антон.

– Слава теплу и свету, - сказал тот из пришельцев, что на кладбище заговорил с ним первым, но теперь уже менее прогорклым голосом.
– Обогреемся, отдохнем...

– Сейчас стол нам накроют. Есть, наверное, хотите?

– Хотим, но не можем пока.

– Ну, как можете и хотите. Импотенты...
– хмыкнул Антон.
– Стукните по трубе, если что.

Он поднялся наверх.

– А я тут дом решил постеречь эту ночь от набегов. До полуночи перли, пока водка не кончилась. Наколбасить вам огурцов? Парниковые. Куры есть, - хлопотал хлебосольный Мотнев.

– Колбась. Только они не поднимутся. Сыты, мол. Черт, эти туфли мне невтерпеж, - сказал Антон, присаживаясь и освобождаясь от обуви.

– Первый раз слышу, чтоб туфли жали жмуру.

– Ты, Мотя, не умничай. Я не умер, я замер на время. Ты еще не знаешь, каков я умерший.
– Опустевшая обувь осталась под стулом. Хозяин встал и прошелся по комнате, разминая отекшие ноги.
– Носки протер, пока дошел. Или дырявые на меня надели?

– Не я обряжал. А мы уж прямиком записали тебя в рай. Уж больно ты вид имел неодушевленный. Ни дыханья, ни сердцебиенья не было.

– Да какой там рай, Мотя. Пародия на парадиз. А главное денег в их парадизе нет. Только орлы и решки. На орлы чего хочешь можно приобрести. А на решки - только от плетей откупиться можно. Так что и не парадиз это вовсе, а как бы вместе: и рай, и ад.

– Страшно там? В сравненьи со здешним существованием?

– Одинаково. Все равно, что поменять Аид на Гадес. Не так страшно, как смешно.
– Он покрутил стопой.
– Очнулся - ни зги. Глухо, как в танке. Ты в танке не был? А я танкист. Однако сразу допёр, где я. Поворочался туда-сюда: гроб комфортабельный. Понял, что помер. Но не паникую. Только ссать хочу, как из пушки. Крышку толкнул - не колышется. Ну, думаю, утрамбовали меня от души. И холодно: два метра все-таки от поверхности. Но покуда толкался, вспотел. Хорошо, стамеску нашел, ты, наверное, из кармана в гроб ее выронил, когда убивался по мне, с ее помощью и расковырял крышку. Однако, если бы не подземный толчок, ни за что б мне не выбраться. А тут - словно вытолкнуло из земли вон.