Чтение онлайн

– Ну хорошо. И сколько-же здесь лежать?

– Сколько скажут, столько и будем лежать! – вспыхнула Лидия Сергеевна. – Около недели… я пока за это время узнаю про Институт, съезжу.

– Неделю! – подпрыгнул на своей койке Петр Иванович. – Они что тут, совсем с ума посходили! Что можно проверять целую неделю!

Дотошность мужа, его капризы, необходимость лавировать между его вопросами и при этом не сорваться, не разрыдаться навзрыд, не завопить в голос… это было невыносимо. Нужно было спровоцировать небольшую ссору, чтобы какое-то время не разговаривать, дать себе передышку.

– Вообще – скажи спасибо, что тебя здесь согласились проверять! Отправили бы домой, и сидел бы, ждал… Посмотрите-ка на него, барин нашелся: там ему не так, здесь не годится! Неизвестно еще, сколько это стоило бы в твоем Институте. Все! Сказано – здесь, значит, здесь.

Петр Иванович замолк, видя взвинченное состояние жены. У сестры Людмилы он ничего спрашивать не хотел. Лидия Сергеевна молча вынесла бутылку с мочой, поменяла мужу подгузник, отметив, что стула не было, лишь беловатая слизь. Людмила Ивановна вышла в коридор, чтобы не смущать брата, и вернулась, когда Лидия Сергеевна закончила и позвала ее.

– Есть будешь? – все еще недовольно спросила у Петра Ивановича Лидия Сергеевна. Петр Иванович отрицательно махнул головой. Лидия Сергеевна села на стул, исподволь поглядывая на мужа. Петр Иванович обиженно смотрел в потолок. В палате воцарилась тишина.

Месяц, не больше. Так сказала врач. Лидия Сергеевна была раздавлена этим сроком, втоптана в грязь, как червяк. Время, которое всегда шло вперед, щедро прибавляя секунду к секунде, складывая их в минуты, часы, дни, годы, вдруг повернулось вспять и стало вычитать, красть эти сделавшиеся драгоценными секунды, от нынешнего момента к тому, который произойдет через месяц. Обратный отсчет, так это называют. Сколько в месяце секунд?

Она смотрела на мужа.

Вот он – лежит, дышит, надеется, строит планы, по-детски обижен. А через месяц его не будет. Он исчезнет, испарится, как дымка, словно его и не было никогда, и она останется одна, доживать. Тридцать два года вместе, и вдруг одна. Навсегда одна. В ее возрасте это определенно точно, да она и представить себе не может кого-то рядом, кроме него, с кем прошла рука об руку все, что только можно было пройти, целую жизнь.

Она смотрела на мужа, а время шло вспять.

Последние годы… тихое счастье, благополучие. Счастье по разным комнатам, против которого так неистово протестовала неугомонная натура Лидии Сергеевны, жаждущая событий, движения, развития. Муж говорил ей: для меня самое важное – знать, что ты здесь, рядом, за стенкой, или на своей половине кровати, или на своем конце обеденного стола. Бывало, когда она просыпалась, первое, что видела, – его глаза, смотрящие пристально, ласково, изучающе. Он просто лежал и смотрел на нее, любовался. Как же ее всегда раздражало это! А ведь именно это и было счастье, вдруг отчетливо поняла она. Ее личное счастье, ее смысл жизни, сокровенная ценность, принадлежащая только ей и ему, им. Редкие поездки вдвоем в теплые края, лежанье круглые сутки под шезлонгами, как амебы, полный пансион. Это и было их счастье. А раньше – достижение целей, упорная работа, воспитание ребенка, машины, квартиры, деньги; судорожно отрывались куски жизненных благ, старательно волоклись в дом, в закрома. Друзья, развеселые застолья по квартирам с майонезными салатами, жареной курицей, с водкой для мужчин и шампанским для них, хохотушек-жен. Совместная с друзьями аренда дач на лето, чтобы вывозить детей, где-нибудь в вечно дождливых пригородах Питера, на берегу холодного Финского залива. И это тоже было счастьем. А еще раньше – институт, молодость, нищета до полуголодных обмороков, общага, коммуналка, студенческие пирушки, любовь, дикий секс везде, где только застанет неудержимая страсть. Покорение Ленинграда, куда оба приехали с периферии, он – из Архангельска, она вообще из Казахстана. Освоение покоренного Ленинграда, приютившего их под своим прохладным северным крылом. Это была их жизнь, их история.

Еще вчера, еще час назад все это принадлежало им. Казалось, все по плечу, ничто не испугает, они смело смотрели в глаза любому, даже и самой судьбе. У них было все, и всего этого они достигли вместе. У них было прошлое, настоящее, будущее.

А теперь был только рак. Судьба, которой они так смело смотрели в глаза, сыграла с ними злую шутку. Она обесценила, обнулила их достижения, лишив самого важного – жизни, возможности продолжать жить, дав лишь мизерные крохи времени на сборы и прощания. Произошел дефолт, банкротство, конфискация, без возможности переиграть, умолить, откупиться. Судьба в одно мгновение раскидала возведенные из детских кубиков башни. Этот искуснейший конвоир с непревзойденным профессионализмом этапировал их в разряд каторжников, закованных в кандалы, бесправных, не имеющих впереди ничего, кроме скорби и мучений, а позади – лишь изорванные горькие воспоминания, превращенные в перегнивший тлен, каждое из которых будет рвать душу и требовать забыть, отпустить, простить.

Андрей позвонил Марише на работу и рассказал. Она заплакала. Через несколько минут она перезвонила и сказала, что едет с ним в Питер, взяла отгул. Андрей попросил ее купить электронные билеты.

Оставив прокуренную кухню, он ушел в комнату и заходил по ней, от одного угла к другому, туда-сюда, словно зверь в клетке, не находя выхода своему исступлению. Лихорадочное состояние, начавшееся у него сразу же после того, как он узнал жуткую новость, теперь, усугубленное тишиной и спокойствием комнаты, разрослось до гигантских размеров. Бесконтрольный панический ужас полностью завладел им, заставляя метаться, словно бесноватого, от одной стены к другой. В голове царил хаос, мысли путались, роем нахлестывали и тут же уносились, напрочь забывались. Не то чтобы утешить себя, успокоиться, разобраться со случившимся, обдумать, но и силой взять себя в руки было невозможно. Что тут обдумывать! Будет смерть.

Первый раз он воочию увидит смерть, и сразу же родного человека. Отец – его кровь, его плоть, умрет, отец – основная часть и без того крошечного круга по-настоящему близких людей – Мариша, папа, мама, – с которыми сросся корнями длиной в целую жизнь, от существования которых зависим, как от воздуха, за которых отдал бы все, не задумываясь, пожертвовал бы жизнью. Чем тут утешиться? Чем обнадеживаться? Что предпринимать? Все, конец. Что может быть страшнее этого. Если бы что-то другое, плевать, что угодно… любое. Раньше случались трудности, неприятности, и это всегда лишь стимулировало к тому, чтобы сконцентрироваться, собраться, разозлиться, наконец; и решение всегда находилось, кризис преодолевался, и все становилось прежним, ложилось на прежний курс. И только воспоминания о преодоление проблемы складывались, утрамбовывались в подкорке мозга, в копилку личного опыта, в архив, из которого по необходимости можно было иногда что-то зачерпнуть, припомнить, чтобы избежать каких-нибудь попутных ошибок. Но теперь решения не было, архив был пуст, ничего не выдавал по такой катастрофической проблеме, как смерть. Выхода не было. Куда бы ни кинулся мозг за решением, за объяснением, за руководством к действию, везде была пустота, error, фатальная ошибка. Логика была бессильна, и в дело вступил страх. Как солдат, вставший из окопа, полный решимости биться, идти в атаку, вдруг подрывается на мине, и с ужасом, еще не отдавшись боли и агонии, взирает на то месиво, которое еще секунду назад было его телом, его собственностью, которой он и только он полновластно распоряжался, не в силах поверить, что произошло непоправимое, так и Андрей пребывал в состоянии шока. Как это? Зачем это? Кто творит этот произвол и по какому праву? Ведь минуту назад все было хорошо, вот же оно – время, еще не убежало, еще петляет перед глазами, еще можно успеть схватить его за подол, за хвост, притянуть назад, перемотать, вернуть как было. Но нет времени, и не найти виновного, которого можно было бы привлечь к ответу.

Андрей стонал от безысходности, ныл, как раненый зверь. В тишине пустой комнаты ничто не могло остановить его безволия.

Он проходил два часа. Наконец, чувствуя предел своих нравственных страданий, он яростно стал собираться, выбежал из квартиры, кинулся вниз, перепрыгивая через лестничные пролеты, желая навернуться и сломать себе ногу, раздробить череп. Не получив желаемого, он вылетел на улицу и быстрым напряженным шагом пошел к магазину; там купил бутылку водки и вернулся домой, налил полную кружку и проглотил, как лекарство, залпом.

Его накрыл глубокий ступор. Он уселся за компьютерный стол и уставился расплывающимся пьяным взглядом в черный погашенный монитор. Так было лучше, чем трезвому – страх прошел, и наступило мутное отупение, насильственно вызванное алкоголем. Он вдруг почувствовал глубочайшее одиночество, мрачным демоном воспарившее из черноты души.

«Мама, мамулька, каково ей сейчас!» – тут же подумал он. В тысячу раз хуже, тяжелее, чем ему. Маленькая, хрупкая, беззащитная, совсем одна, почти за тысячу километров от него, лишенная его помощи, его присутствия. Он всегда был связан с матерью невидимой, но прочнейшей нитью, чувствовал ее на телепатическом уровне. Сейчас эта нить надрывалась, жужжала, вибрировала, звала. Он видел, как она возвращается из больницы домой, как по-новому смотрит на квартиру, как боится пустоты, тишины этой квартиры. Он чувствовал ее страх, как свой, страх перед грядущей ночью, в которую она не уснет. Как же потом оставлять ее там одну? Потом, когда все случится.

Сколько сразу трудностей притянула за собой основная беда! Работа, которую нужно как-то оставлять. И на кого? И как надолго? Он уже точно знал, что будет в Питере до самого конца. О том, чтобы приехать, сделать печальный вид и через неделю сбежать обратно в Москву, прикрывшись занятостью, не могло быть и речи. Даже мысль об этом была противна Андрею. Поэтому нужно было что-то быстро придумать.

Он позвонил Юре, своему помощнику, и объяснил ситуацию. Юра, пожилой приземистый мужчина с добрым лицом, удивительно похожий на Бунина в годах, подъехал ближе к вечеру – они встретились у метро; Андрей отдал ему ключи от склада с товаром, дал кое-какие указания. Юра уже оставался на делах, пока Андрей разъезжал по Европе, поэтому Андрей доверял ему.