Орли, сын Орлика
Шрифт:
– Увидите, гетманыч! Как это – не увидите?! – негодовал Кароль, хотя и знал, что Григорий на этот раз прав. Ведь по всему было видно, что он угасает буквально на глазах.
– Тьма, Каролик, не увижу ничего.
– И не думайте!.. – зарычал побратим.
– Не возражай, пожалуйста. Я хочу умереть здесь, поэтому и попросил…
– Гетманыч!!!
– Оставь… Лучше запомни мою последнюю волю: похороните меня здесь…
– Гетманыч!..
В голосе телохранителя зазвенели слезы.
– Желаю покоиться рядом с местом, где мечтал основать Рейнскую Сечь. Хотел, чтобы казаки жили здесь по-настоящему свободными людьми, поступали по совести и справедливости… как когда-то на Запорожской Сечи! Не на нынешней… а на той, на которую мы некогда приезжали – помнишь?
– К кошевому Иванцу?
– К нему. Итак, похороните меня здесь…
– Не говорите такого, гетманыч!..
– Не перебивай. Похороните на этом самом месте, при дороге. Поставьте простой казацкий крест. Без надписи. Только шапку казацкую сверху положите.
Очередной приступ боли вновь принудил его застонать.
– Может, лучше бы вам помолчать?
– Ты лучше слушай, Каролик. Слушай и на ус мотай.
– Да, гетманыч.
– Итак, если напишете мое имя и титул, то боюсь, что когда эта земля отойдет пруссакам, они осквернят могилу. А так будут лежать мои косточки спокойно, пока крест не сгниет, а могильный холмик дождиком не размоет, ветерком не развеет.
– Вы и в самом деле этого желаете?
– Да. Чем я лучше простых казаков?
– Вы – гетманыч, сын Пилипа Орлика – сподвижника гетмана Ивана Мазепы, великого благодетеля нашей родной Украйны.
– Так, гетманыч, но…
Неуверенная улыбка неожиданно искривила губы раненого, и он проскрежетал: – Знаешь, Каролик… Когда-то один человек бросил в мой адрес поговорку: ни одного перекреста могилки не видно! Тогда я обиделся, а теперь вот подумал: он таки прав! Скромная могилка моя со временем сгинет…
– Гетманыч, как можно говорить такое?!
– Оставь, Каролик! Ты же знаешь, что моя матушка – Герциковна, а Герцики – род выкрестов.
– Пусть бы у того негодяя язык распух, если он вам такое сказал!
– Дорогой мой Каролик, он уже давно в лучшем мире! Вскоре наши души встретятся, и я найду для этого человека достойные слова… Но правду некуда девать: когда-то я очень обиделся, теперь же понял, что он прав… По крайней мере касательно моей могилки…
– Гетманыч, перестаньте немедленно! Вы – самый достойный человек из тех, кого я только знал или знаю!
– И даже более достойный, чем благородный мой отец Пилип Орлик?
– Ну, это другое…
– Вот видишь, и ты не всегда прав… дорогой мой побратим Кирило.
– Вы так давно не называли меня настоящим именем…
– Да и меня зовут по большей части Григором Орли. Только она…
– Ваша жена?
– Так, любимая моя Олена. Перескажи ей…
Раненый вдруг сомкнул губы и молчал так долго, что телохранитель испугался наихудшего. Но это еще был не конец – Григорий глубоко вздохнул и произнес:
– Впрочем, не хочу, чтобы слова моей любви полились к ней из чужих уст. Даже из твоих, Кирило… Ты не обижаешься?
– Как можно обижаться на вас, гетманыч? Да еще учитывая ваше нынешнее состояние…
– Хорошо. Итак, твое верное сердце само поймет, что сказать моей любимой Олене. Лишь одно прошу передать непременно: моя истомившаяся любящая душа будет ожидать ее в Божьем саду, где величественно поет хор небесных ангелов, прекра…
Окончание последнего слова вылетело в воздух длинным тихим выдохом. Рука, сжимавшая ладонь телохранителя, на один миг вздрогнула и безвольно упала. Каролю даже показалось, что пальцы мгновенно окаменели – хотя так не бывает, конечно же. Не желая верить в очевидное, он очень осторожно полез в карман, вытащил оттуда растрепанное перышко, поднес к лицу Григория.
Ни одна ворсинка не шевельнулась.
Отмучился, сердечный…
Кароль медленно поднялся на ноги, снял с головы шапку и склонил чубатую голову. Так же поступили шестеро казаков, сопровождавшие гетманыча в последний путь на берег Рейна.
27 декабря 1759 года от Рождества Христового телохранитель Кароль, Филипп и Карл-Густав Штайнфлихты прибыли в замок Орли. Там их встретила вдова Григория Орлика – благородная госпожа Луиза-Елена ле Брюн де Дентевиль. Кароль передал ей шпагу и боевые ордена гетманыча, а также личное письмо его королевского величества Луи XV:
Я потерял самого достойного, величайшего, самого смелого своего генерала, гордость всей Франции. Полностью понимая беспредельность Вашего горя, тем не менее, почтительно прошу утешиться следующим моим признанием: благородный граф Григор Орли де Лазиски умер именно так, как и надлежит умирать достойному потомку столь славного рода, дворянину древнего герба Навинов.
Но Луиза-Елена так и не утешилась и до конца жизни (а пережила она мужа на шестнадцать лет) не снимала траурных одежд, не участвовала ни в каких развлечениях, не появлялась при королевском дворе. Скорее всего, она не могла простить себе, что необдуманно подарила любимому мужу драгунский полк «синих шведов». Понятное дело, молодая госпожа знала, что мужские забавы с подобного рода «игрушками» иногда бывают… смертельными. Однако никак не могла представить, что гибель постигнет именно ее любимого, а не его врагов! А впрочем, как ни крути, не подари она ему драгунский полк, он все равно не остался бы при ней. Ведь ее любимый был не из тех мужчин, которые скучают дома. Он все равно ввязался бы в какую-нибудь авантюру. Такой уж это человек…
Постепенно вдова привыкала к своему новому положению, пряча черную тоску от посторонних глаз, и более всего заботилась лишь об одном – чтобы кто-то, близкий или далекий, неожиданно не взбудоражил могильного покоя такого существования… Как вдруг 12 декабря 1775 года от Рождества Христового австрийская императрица Мария Терезия прислала ей орден Восходящего Креста – награду верным вдовам. Эта мелочь неожиданно глубоко растравила душевную рану, которая конечно же никогда и не заживала. С другой стороны, могущественная монархиня непроизвольно обидела Луизу-Елену: в самом деле, не ради человеческой признательности благородная госпожа обрекла себя на подобное существование, поэтому не следовало «оплачивать» верность погибшему супругу ценными наградами…