Ожидание
Шрифт:
— А я к тебе! Надоели мне все эти коридорные разговоры, кто лучше, а кто хуже! Орынтай порывисто прижалась щекой к щеке Ники и замерла.
— Что, всё так серьёзно? — засмеялась Ника, старательно складывая марлевые салфетки в одну большую стопу. Кивнув на лежащие рядом марлевые прямоугольники, предложила:
— Садись! Поработаешь и успокоишься!
Но Орынтай, с размаху плюхнулась на кушетку, и вытянувшись на ней во весь рост, за-мерла.
Орынтайка! Веселая, неунывающая, пробивная! Ника порой даже завидовала её энер-гии и умению жить, а может и выживать в этой жизни. Сама Орынтай училась на вечер-нем отделении медицинского училища, работала санитаркой, но скоро должна была полу-чить диплом медсестры. Учиться в таких годах ей пришлось не от хорошей жизни. Траги-
чески погиб муж, прекрасный человек, добрый любящий отец, оставив её с двумя детьми подростками. Мальчику было уже четырнадцать лет, девочке десять. Ника видела их. Она тогда поразилась, какие умные, понятливые, воспитанные и доброжелательные были у Орынтай её дети.
— Я же по образованию учитель, да и росла сама в детдоме, поэтому знаю, что кричать и приказывать детям бесполезно, они будут делать всё наоборот! — смеялась Орынтай. — Поэ-тому с детьми, мы с мужем вели себя как друзья. Детдомовская закваска!
Ника удивлялась, что при многочисленных родственниках, Орынтай воспитывалась в детдоме, но та, пожав плечами, и опять весело смеясь, отвечала:
— А я не жалею! Встречаясь с родственниками, не таю на них обиды. У каждого своя жизнь, и свои проблемы. Наоборот, из всех родственников, я более жизнестойкая…
И Ника, соглашаясь с ней, приводила пример из своей практики, когда, работая в Сим-ферополе, увидела в палате подкидышей брошенного цыганёнка Янека. Толпы цыганок приходили проведывать месячного ребёнка, и что-то крича, доказывали в коридоре заве-дующей отделением, которая приказывала медсестрам и санитаркам не пускать к ребен-ку целую толпу сердобольных крикливых посетительниц. А потом являлась и сама мама, ослепительно красивая цыганка в многоярусной цветной юбке. Глянув равнодушно на младенца, она тут-же уходила, и Ника ничего не видела в глазах этой юной женщины, ни любви, ни ненависти. Одно равнодушие. Хотя однажды, что-то яростное промелькнуло в её красивых глазах. Это случилось в тот момент, когда минут пять после её прихода, в пала-ту вошел её муж, Янош, такой же красивый и вечно сияющий улыбкой цыган, в модном светло-голубом джинсовом костюме. Ледяным холодом обдала цыганка своего красавца мужа, и тут-же вышла из палаты, взметнув веер цветастых юбок. А Янош, весело подмиг-нув Нике, засмеялся:
— Кобра! И все хотят, чтобы я с ней жил. Я уж лучше на медсестре женюсь, она мне хоть сына до ума доведёт!
— Странный случай! — соглашалась Орынтай. — Но иной раз ребёнок и, правда, никому не нужен… даже у цыган.
Глаза её становились грустными, но тут-же засмеявшись, она говорила:
— Мои дети — это смысл моей жизни! И ради них, ради того чтобы они не голодали и не завидовали кому-то, я буду работать как лошадь. Я буду грызть землю, а не только гра-нит науки, в данном случае медицины…
Ника знала, что когда Орынтай говорит о детях, глаза её совершенно меняются. В них появляется мягкость и нежность, столь ощутимая, что Ника тогда с удивлением, и как-то по- новому, смотрела на Орынтай и думала, ну почему за спиной, все зовут эту добрую и нежную молодую женщину обидным словом " стерва". Хотя, кажется, сейчас именно на Орынтай можно смело припечатать это слово. Она взвинчена до предела, и нервно по-хрустывает костяшками тонких пальцев. Видимо опять в столовой отделения разгорелись жаркие дебаты…
— Представляешь, они мне говорят, а что вы казахи могли делать до революции? Лишь скот пасти, да есть одно мясо!
— Кто же это такой умный? — с иронией спросила Ника, вдруг вспомнив старого Ай-кена, и его автобиографию, о которой в Керкене слагались легенды, и о которых ей ещё в детстве рассказывала мама.
— Есть тут такие! — отмахнулась Орынтай, и, подхватив несколько марлевых салфеток, с ожесточением принялась заглаживать края, что — бы свернуть маленький ровный тре-угольник. Несколько минут в перевязочной стояла тишина, но затем Орынтай возмущен-но фыркнула:
— Ну, согласись Вероника, ведь мы вас, русских, на нашей земле тоже чему-то научи-ли хорошему?
— Конечно, научили! Каждый народ всегда чему- то учится у другого… — согласилась Ника, старательно разглаживая руками салфетку.
Она не хотела этих споров, кто лучше, а кто хуже! Она не была любительницей скан-далов и считала, кому какое дело до того, какая она, или всё та же Орынтай. И разве по одному плохому человеку можно судить плохо обо всём народе? Ей нравятся все девчон-ки в их отделении, и даже Орынтай, у которой можно поучиться стойкости духа. Поэтому Нике совершенно не хочется продолжать тему этих глупых разговоров и споров. Она уже начинает чувствовать всё нарастающее раздражение. Но Орынтай, в отличие от неё, го-това развивать "межнациональную битву" даже здесь, в перевязочной…
— Конечно, я согласна, что вы, русские и украинцы научили нас употреблять в пи-щу овощи, сажать огороды, зато мы вас научили кушать мясо…
— Да-а-а? — удивилась Ника, и уставилась на свою собеседницу.
Видимо эффект откровенного признания и раскрытый рот Ники произвёл впечатление и на Орынтай, потому-что она вдруг нервно хихикнула, и тут-же залилась весёлым за-ливистым смехом. Хохотала и Ника, до слёз, до колик в животе, в промежутках пытаясь загнуть палец, и вымолвить сквозь смех:
— …а…а пельмени, ха-ха-ха, а, а гусь в яблоках, а телячья отбивная ха-ха-ха, а хо-лодец…
Они смеялись долго и весело. Но всё равно, мысленно, каждый из них знал, что в этом эпизоде заключается что-то смешное и ненормальное, не заслуживающее особенного внимания. И в то же время это что-то было страшное и противоестественное, и оно касалось их всех.
Да, что-то непонятное стало твориться вокруг, и не только в Лор-отделении. Эта нервозность ощущается даже в воздухе. В напряженных лицах людей, в их взглядах, улыбках, разговорах, в которых проскальзывает странная недосказанность. Может на всех так действует это странное и малопонятное слово — перестройка?
— Перестройка!
Ника усмехнулась, вспомнив, как её муж пришел недавно с работы растерянный и злой. Бригадиры и мастера сдавали экзамены на профпригодность по профессии. Ежегодные, обычные экзамены! Никто ничего не сдал, потому что никто не знал значения одного единственного слова — перестройка!
— А зачем она мне нужна? Зачем? — возмущенно допытывался Толик у Ники. — Я, как мастер, знаю всё по своей специальности. Всё с закрытыми глазами покажу и расскажу, всё по полочкам разложу. Если какой непорядок в работе, устраню. А тут у меня какую-то чушь стараются выведать. Что такое перестройка, и для чего она нужна?
Эти возмущенные диалоги повторялись уже несколько вечеров подряд, и Ника знала, что в конце концов её муж, никогда не любивший сквернословия, теперь же обязательно чер-тыхнётся, и произнесет какое-нибудь смачное ругательство. Она лишь осуждающе окли-кала мужа, показывая глазами на маленького Данила, копошащегося тут — же рядышком в газетах, лежащих на полу. На столе перед Толиком тоже лежала внушительная стопа газет, и он, с тоской взирая на неё, разворачивал одну газету за другой, бросал их вниз, на пол, где она тут-же подхватывалась неунывающим Данилкой. Глядя на радостного сына и унылого мужа, Нике хотелось хохотать до слёз, но она, пересилив себя, уходила из ком-наты на кухню, и там давала волю своим чувствам. Отсмеявшись, она начинала свою из-вечную кухонную возню, думая с удивлением о том, отчего её муж так не любит всю эту " газетную чушь". А она просто обожает газеты, только конечно не первую полосу, где море политики и всё то же самое, малопонятное слово — перестройка. Да, она знает, что от этого слова, ничего не значащего и непонятного для простых граждан веет страхом. Тем стра-хом, корни которого уходят в столичные события. И, несмотря на смех, она знает, что в ду-ше её навсегда поселилась тревога, которая подобно змее, вползает в её сердце и словно шевелится там, не давая ночью уснуть спокойным, безмятежным сном. А ведь завтра на работу, и ей надо встать свежей и отдохнувшей, чтобы идти в своё родное ЛОР-отделение, как это происходит уже почти восемь лет! Как много! И как быстро бежит время! Через две недели Гера пойдёт в школу, она уже почти взрослая. Ника вздохнула, и, взбив подуш-ку, легла на прохладную постель. Отпуск закончился и у детей, и у неё. Теперь всем пора работать.