Чтение онлайн

Ника осмотрелась. Нет, ничего не изменилось за полгода. А что собственно здесь может измениться? Широкие деревенские улицы, почерневшие дома с голубыми крашеными наличниками, скамеечки у ворот — всё это кажется неизменным в русской деревне. И видимо, в том и состоит вся прелесть этой жизни. Ведь для кого-то, Игнашкино — райский уголок, мир Детства, незыблемого и постоянного, в который всегда хочется вернуться…

Ника усмехнулась, и, закинув за спину небольшую походную сумку, отправилась туда, где вдали за деревьями виднелась крыша хорошо знакомого ей домика.

Она вошла в дом. Щеколда была на месте, но по видимому, двери на замок давно уже никто не закрывал. Ника осмотрелась. Убогое жилище! Здесь не было уюта никогда! А с тех пор как она с детьми уехала из этого дома, нищета и бедность видимо нашли тут для себя удобное местечко.

Едва ли здесь можно было уже жить! Разрушенная печь в углу комнаты зияет черными отверстиями дыр. Наверное, кому-то понадобились тяжелая чугунная дверца и колосни-ки. Они вырваны из печи безжалостно, торопливо, словно похититель специально хотел до основания разрушить эту старинную русскую печь. Как-же Анатолий прожил здесь зиму? А может, он ушёл от Катерины совсем недавно, и это запустение не коснулось его, и он не страдал от холода…и голода. Но разве эти вопросы так уже важны сейчас? Главное то, что она вернулась туда, где последнее время жил Анатолий, и где он умер.

Женщина прошлась по комнате, вошла в смежную небольшую спаленку, и с волнением увидела старый матрас, лежащий прямо на грязном полу.

Прислонившись к двери, Ника смотрела на этот замызганный матрас, и удушливая вол-на жалости поднималась к самому горлу, вызывая опять слёзы. Но, резко встряхнув го-ловой, она отогнала их от себя, обвела взглядом комнату, и вдруг увидела в углу лежа-щую на полу тряпку. Ника подняла её и внимательно пригляделась.

Да-да! Конечно, она помнит, эта была рубашка в синюю полоску. Она дарила её Толи-ку на день рождения. Сколько ему тогда исполнилось? Тридцать три года!

— Возраст Христа! — шутили многочисленные гости…

Ника прижала тряпку к лицу. Запах Толика, его тела всё ещё как — будто чувствовал-ся в этом старом, грязном, выцветшем куске ткани. Ника закрыла глаза, и воспоми-нания вдруг нахлынули на неё ярким потоком.

В тот день он был красив и весел. Он был именно в этой рубашке, которую Ника по-дарила ему ещё утром. От Толика пахло её самым любимым одеколоном, который она сама лично покупала для мужа.

— Как же он назывался? Кажется "Вереск"! Да — да, именно так!

Она любила этот запах тающего снега, весеннего ветра, перемежающегося с запахом луговых трав и первых цветов, тонкий терпкий аромат которых был назван так краси-во. Вереск! Помнится в детстве, в Москве на вокзале, она как-то купила букетик нарезан-ных прутиков вереска, которые, в самом деле, расцвели через пару недель, в январе, ма-ленькими розовыми цветочками. Только, увы, запаха тех цветов она не помнит…

Вдруг стукнула входная дверь в сенцах, прервав воспоминания, и резко обернувшись, Ника увидела, как в комнату входит её бывшая соседка, древняя бабушка Авдоха, жи-вущая по соседству, в таком же старом и ветхом домике, как и она сама.

— А, это ты голубушка приехала! — прищурив подслеповатые слезящиеся глаза, про-изнесла бабка Авдоха. — А я старая, сослепа и не разгляжу тебя. Издали вижу, кто-то хо-дит. Думала мальчишки — хулюганы опять озоруют, хотят в дом забраться, вот и пришла!

— А это я бабушка Авдотья! Я приехала! Да только вижу уже поздно! — Ника неж-но погладила рукой грязную, выцветшую тряпку и положила её на длинную лавку, примостившуюся вдоль стены.

Баба Авдоха тяжело вздохнула, прошла вперёд, медленно опустилась на лавку, и, опер-шись руками на кривую палку, заменяющую ей бадик, горестно закачала головой.

— Да девонька моя, поздно ты приехала! Похоронили его вчерась! Ждать то нельзя бы-ло, жарко стало совсем. Ну, ты, наверное, не будешь в обиде за это. Может к тому и луч-ше, что его не видела…

— Почему?

Бабка Авдоха откашлялась, протёрла слезящиеся глаза большим мужским носовым платком, и лишь тогда только опять заговорила, словно оправдываясь перед Никой.

— Больно страшен, стал твой муж. Чистый бродяга! Да и смерть не украсила его.

Ника, сидевшая напротив, на расшатанном стуле, склонила голову и прижала с силой к вискам пальцы рук. Боль, пульсирующая, резкая, стала немного тише, слабее.

— Страшная его смерть, нехорошая… — продолжала скрипучим голосом бабка Авдоха.

— Я как чуяла, что-то будет. Вертелось тут всякого сброда… да и он в последние дни ходил какой-то смурной, не такой как всегда, словно что-то мучило его, горемычного…

— А письма он мои получал? — спросила Ника, почему-то с надеждой глядя на эту ста-рую, изможденную с годами женщину

Видимо немало горюшка пришлось ей хлебнуть, да немало и чужого горя прошло пе-ред её глазами за много лет. Можно бы и привыкнуть к нему, очерстветь душой, стать равнодушной. Но сколько участия, сколько скрытой боли чувствуется в этой сгорблен-ной фигуре старой женщины. А может она чувствует, что и ей самой вскоре придется уйти в мир иной, и оттого её грусть?

Но, встрепенувшись, баба Авдоха уже смотрит на Нику заинтересованным взглядом, словно что-то припоминая. Наконец, откашлявшись, и в очередной раз, протерев носовым платком слезящиеся глаза, медленно отвечает:

— Дык кажись, получал! Как напьется, всё вытащит какие-то бумаги из кармана, чи-тает и плачет. Плачет как малое дитя!

— Но почему, почему он тогда не приехал? — Ника, пристально смотрела на бабу Ав-доху, словно обвиняя её в чем-то.

Старая женщина не замечала этого жесткого взгляда. Она опять как — бы ушла в себя, в какие-то воспоминания. Но, увидев, что Ника поднялась со стула, опять заговорила:

— А кто ж его знает почему? Говорил, что поедет, а сам как из дому вышел, дык об-ратно на коленках и приползал.

Пожилая женщина опять вздохнула, и, опустив голову на руку, державшую палку замерла.

— А почему же он от своей жены ушёл? Ведь он жил с ней, у них ребёнок…

— Катька то, что ли жена? — встрепенулась опять Авдоха. — Ить, жену то нашла! Ветро-дуй, она и есть ветродуй! Так та и Катька! Пустая баба, да к тому же ещё и злая как собака. Как деньги у твово мужика кончились, дык и любовь закончилась. Выгнула она его! Обобрала как липку, и выгнула! Сколько раз я тебе говорила, помнишь? Не слу-хай людей, не верь глазам своим, верь своему сердцу. А ты же нет, бросила всё и уеха-ла…

— А ребёнок? — перебила Ника Авдоху.

— Это у кого? — бабка в свою очередь уставилась на Нику непонимающими подслепова-тыми глазами.

— Да у Катьки-то!

— Дык Катька-то своих детей уже давность, ещё в девках-то повывела, дык они и не нужны ей. Какая с Катьки мать! Гулящая баба! А мужа твово околдовала, не иначе. Зелья какого ему подсыпала. Это точно! Она может. А вот твой-то и маялся бедолага, что до петли и дошёл. Слаб, мужик оказался, это и немудрено…

Бабка в сердцах стукнула палкой об пол, и поднялась с лавки. Не глядя на поникшую молодую женщину, дошла до двери, и лишь потом, обернувшись, проговорила скрипу-чим голосом: