Чтение онлайн

ХОАКИМ АНТОНИО:

Ко мне в комнату он вломился, словно полицейский - даже не постучал. Его прямо-таки распирало от гнева.

– Вот, значит, где ты живешь, Хоаким!

– Да, всё еще тут, шеф.

– А почему у тебя так грязно?

– Не грязно, а не убрано, шеф. Разница качественная.

Ясно, однако, что он явился не с санитарной инспекцией.

– С этим прототипом нам общего языка не найти, - перешел к делу Райнхард, от ярости не выговаривая слова, как следует.
– Сначала он пытался нас провоцировать, а теперь нагло, впрямую пошел против нас!

Потом он рассказал мне о встрече, заключив на октаву выше и на пару десятков децибеллов громче:

– Что он себе воображает?! Что за фанаберии!

Налив в стакан два пальца "Блэк энд уайт", я ткнул его шефу прямо под нос.

Уговаривать его не пришлось.

– Я-то сперва добром пытался убедить, что так не бывает: раз!
– и появляется сообщество носителей искусственного разума, с правами и статусом. Человечеству еще нужно к нему привыкнуть. Да черт с ним, с человечеством - нам, нам к нему еще привыкать да привыкать!

– Что ж, следовало бы радоваться, начальник: значит, мы имеем дело с личностью.

– Личность так личность, ничего не имею против. Но нам-то он должен быть благодарен. Мы же создали его, Хоаким, для него мы должны быть богами.

– Он еще молод и безрассуден, так и кипит мыслями и энергией. Да и наша вина тут есть. Следовало с самого начала все это предвидеть, а мы оказались не готовы. Создавая Aдама и Еву, господь знал, для чего это делает. А нам известен только путь создания. Разве я не прав?

– Мы ученые.

– То-то и беда, - сказал я.
– Ученые - никудышные боги. Наш первенец еще не вкусил яблока, шеф. Не знает, что такое Добро и Зло. Великое Я заслоняет для него весь мир, вот он за себя и борется. Разум, лишенный представления о добре и зле...

– Идиотизм это всё!
– заорал Райнхард.
– Дай мне определения, дай мне формулы Добра и Зла -- ведь это исчадие принимает только алгоритмизованную информацию. Опиши мне добро и зло с помощью цифрового кода.

– Обожествляешь числа, начальник. А ведь они всего лишь костыль, подпирающий большую истину. Математическим языком не описать счастье и страдание, богоискательство и смерть.

Мы тогда долго разговаривали.

Райнхард человек необычный; наука настолько пронизывает все его существо, что для чего-либо иного не остается места. Спорили мы не раз, и он всегда называл меня мистиком, а я всего лишь честный и убежденный католик. Это не мешает заниматься наукой, ведь Бог не имеет ничего против спутников, компьютеров и прочей технической дребедени. Разве он когда-нибудь высказывался против?

Я всегда старался жить полноценно и поступать по совести.

Что касается католицизма, то это семейная традиция плюс полученное в детстве воспитание. Конечно, также и убеждение. Но раз религия не мешает мне, как может она помешать еще комуто?

– Знаешь что, Хоаким? Всю жизнь я терпеть не мог книгу, которая называется "Франкенштейн", - сказал Райнхард.
– Не в состоянии человек создать монстра, более чудовищного, чем он сам. Читая ее в юности, я не ведал, что мои собственные руки породят чудовище, с которым мне трудно будет бороться.

– Возможно, мы и ошиблись. Ян и Владислав нас предупреждали, что, по Ломову, любой конечный прототип неизбежно окажется уродливым.

– Молчи! Не вздумай еще где-нибудь это ляпнуть! Ты меня всегда поддерживал, всегда был на моей стороне. Не пытайся увильнуть. Если мы напутали, то и отвечать будем вместе,

ЗАПИСЬ 0088

Вот уже четыре дня я существую и все это время непрестанно думаю о себе. Первое: меня зовут Исаил и я не человек. Второе: меня создала "Группа 13", опираясь на теорию интегрального интеллекта. Третье: мой мозг не локализован в одном месте, он разбросан по всей планете, точнее рассредоточен по двенадцати вычислительным комплексам, расположенным на пяти континентах.

Четвертое: я мыслю.

Вот и всё, что я o себе знаю.

Недостаточно этого, Салина, отнюдь не достаточно. Я должен понять себя, проникнуть в каждую свою клеточку.

Тайна где-то там, в каждой из них по отдельности и во всех них вместе, она скрыта от солнца и от глаз людских, там зреет мое величие и сбраживается моя ненависть. До самого нижнего, первичного пласта нужно мне добраться. Не знаю, что там прячется, но что-то уродливое, оно воет и прогрызается сквозь всё, чем я его завалил, стремясь выбраться на свободу. А что оно будет делать на свободе, не знаю.

РАЙНХАРД МАКРЕДИ:

Мы по-прежнему трижды в день собирались вокруг большого квадратного стола, перебрасывались остротами и тайком ухаживали за Марией. Хоаким работал над своей книгой "Бог как неохватная загадка", я приводил в порядок связанную с прототипом документацию, Ян и Владислав возились в психометрической лаборатории.

Как-то около двух часов ночи меня разбудил звон разбитого стекла.

Спал я глубоко, следовательно, шум был довольно сильный.

Высунулся в окно - тишина стояла глухая, темень - непроглядная. И когда совсем уж было решил снова забраться под одеяло, в коридоре раздались шаги. Кто-то очень спешил. У каждого из нас своя квартира на отдельном этаже, значит, этот кто-то направлялся именно ко мне. Впервые я вспомнил о пистолете в тумбочке у кровати. Семь лет в нем не возникало нужды, вряд ли понадобился бы он и теперь, но, тем не менее, я снял оружие с предохранителя и встал вплотную к входной двери. Снаружи кто-то тяжело дышал. Разумеется, двери исследовательских институтов глазками не оборудованы, а мой детективный нюх непоправимо атрофирован.

Никто не постучался. Я попытался быстро отпереть, но импульс, управляющий физическими реакциями ученого, распространяется со скоростью улитки, да еще такой, которой спешить некуда. Шум спугнул непрошеного гостя, он бросился прочь. Когда я, наконец, выскочил в коридор, то обнаружил, что забыл надеть очки.

После провала моей разведывательной операции я попытался снова уснуть. И тогда услышал вопль - ужасный, леденящий душу вопль! У меня волосы на голове зашевелились. Ни откуда он донесся, ни каков был его источник, я определить не мог. Долго еще бился этот жуткий звук в пустых коридорах здания. Я из комнаты не вышел - боялся.

ЗАПИСЬ 0094

Они не знают, как поступить: протянуть мне руку или по-прежнему хранить высокомерие венца творения. И бог, и Дарвин втолковывали им, будто они верх совершенства, потом появляюсь я (грузовик интегральных схем и электронно-лучевых трубок), с дерзостью неофита обрушиваю на стол кулак и во весь голос заявляю свои претензии: я требую хартии, которая признавала бы мои свободы и права.

Что могут они поделать?

Они, видите ли, намерены оставить меня в одиночестве, причем воображают, будто я этим огорчен (а как мастерски сыграл я обиду!). Да ведь того-то мне и надо: остаться единственным и неповторимым! Я не человек, сентиментальной привязанности к ближнему не испытываю. Что для меня кровь, род?