Чтение онлайн

Пока управляющий спокойным и твердым взглядом обводил комнату, в ответ ему раздавались тихие голоса:

— Да, месье Озелло.

— Наша драгоценная Франция знавала времена и похуже, но всегда Выходила из них победительницей. Это лишь начало. Мы возобновим сопротивление и одержим победу. А пока принимайтесь за работу и не отчаивайтесь.

Лица служащих просветлели.

— Да, месье Озелло! — снова раздалось в ответ.

— Он прав в одном, — тихо обратился управляющий к Оливии. — Здесь и впрямь везде паутина. Геринг уже едет сюда. Займись этим, Оливия.

— Да, месье.

И одна, без помощников, потому что Мари-Франс и другим горничным и так хватало работы, Оливия принялась за уборку. Она попросила оставить ей стремянку, чтобы добраться до покрытого плесенью потолка и пыльных светильников. «Ритц» был огромен, и оставшимся работникам с трудом удавалось обслуживать придирчивых постояльцев. Однако Оливия уже привыкла к тяжелому труду и к концу дня сумела привести роскошный номер в приличный вид. Все следы пребывания несчастной миссис Корриган были стерты, а окна распахнуты настежь, чтобы впустить свежий воздух. Девушка решила, что переменит постельное белье и полотенца на следующий день, ведь фельдмаршал так и не приехал. Но, во всяком случае, когда он приедет, в номере не будет ни мышей, ни пауков.

Вечером пошел легкий дождь. Дома девушка застала Фабриса в обычном теперь для него отвратительном настроении.

— Знаешь, кто прибыл сегодня в Париж? — спросил он, пока Оливия снимала плащ. — Сам Гитлер, собственной персоной!

— Мы об этом ничего не слышали, — с удивлением откликнулась она.

— Как жаль, что меня там не было! — Глаза Фабриса сверкали гневом. — Господи, если бы я только знал! Я бы ждал его с пистолетом в кармане, чтобы вышибить мерзавцу мозги!

— А я рада, что ты этого не сделал, — разумно заметила Оливия, приступая к холодному ужину. — Иначе тебя повесили бы на ближайшем фонаре.

— Ах, если бы я знал! — продолжал повторять Фабрис, кружа вокруг стола, пока она ела. — Какая возможность! Вот бы у меня был пистолет! Или хотя бы нож! Господи, да я схватил бы его за горло голыми руками и задушил на месте!

— И что это изменило бы? — возразила Оливия. — В наказание нацисты перебили бы половину парижан. А место Гитлера занял бы кто-нибудь другой, еще хуже. Хватит думать как анархист, Фабрис! Открой глаза и посмотри, что происходит в реальном мире. Сейчас не время для глупостей.

— Мы начнем выпуск подпольной газеты в поддержку Сопротивления.

— Фабрис, пожалуйста, не надо! — Оливия не на шутку встревожилась.

— Печатный станок поставим в подвале, — продолжал Фабрис, не обращая внимания на ее испуг. — Мы не можем молчать, пока немецкие сапоги топчут мостовые Парижа. Мы должны бороться, хотя бы на бумаге!

Оливия отложила нож и вилку, подошла к жениху и схватила его за руки:

— Фабрис, я запрещаю тебе так рисковать. Это безумие. Тебе и так грозит опасность. Если немцы узнают, о чем ты уже написал, ты отправишься прямиком в гестапо.

— Оглянись вокруг! — взорвался он. — Франция превратилась в один большой лагерь для военнопленных! Мы все здесь узники, Оливия!

— И чем здесь помогут слова и газеты, Фабрис?

Его чудесные карие глаза снова вспыхнули.

— Тогда я добуду оружие и застрелю одного из их генералов.

— Знаешь, как нацисты ведут себя в Польше? Голос у девушки дрожал от страха. — До нас доходят слухи, что гражданских выстраивают шеренгами и расстреливают в наказание за нападение на немецких солдат. Целые дома и деревни сжигают, чтобы подавить малейшие признаки сопротивления.

— Возможно, если такое произойдет и у нас, люди наконец очнутся.

— Неужели ты и правда так думаешь? А если за какую-нибудь глупость, которая придет тебе в голову, расстреляют твою мать? Или меня?

— Лучше умереть свободным, чем жить рабом.

— Это лишь громкие слова, — бросила она, устав от споров.

— Значит, мы с тобой расходимся в убеждениях, — запальчиво ответил Фабрис. Я не стану лизать немцам сапоги, как вы с матушкой.

— А вот это было гадко, — рассердилась Оливия. — Женщинам не приходится выбирать, в отличие от мужчин.

— Ты о чем?

— О том, что нам с твоей матерью не доступна роскошь просиживать целыми днями в кафе и размышлять о своих убеждениях. Нам приходится работать, чтобы дома была еда.

— Я лучше умру с голоду, чем стану есть те продукты, которые вы приносите из отеля. — И с этими словами юноша выскочил из комнаты.

— Фабрис, не уходи! — крикнула ему вслед девушка.

Но он не вернулся.

На следующее утро, придя в «Ритц», она обнаружила, что захват отеля немцами — или «нашествие», как говорил месье Озелло, — окончательно завершился. Они рыскали повсюду, требуя шампанского и горячих ванн, отправляя кипы белья в стирку, выпивая в знаменитых барах и объедаясь легендарными блюдами Эскофье [16] в ресторанах.

— Смени белье в императорском номере, — велела Мари-Франс, пока Оливия повязывала передник в крохотной комнатке, где переодевались и обедали горничные. — Говорят, Геринг будет здесь с минуты на минуту.

Утренние лучи солнца, сверкая, отражались в хрустальных люстрах и поблескивали на полированном мраморе, делая роскошный номер похожим на огромную сцену, ожидающую появления актеров. Ковры и гардины дышали свежестью, шелка и полированное дерево мерцали, а принцы и принцессы с одобрением взирали на происходящее с живописных полотен.

Оливии особенно нравилась одна из спален, которую обустроили на манер будуара Марии-Антуанетты в Версале. Розовая хрустальная люстра, низко висящая над позолоченной кроватью с богато вышитыми драпировками, выглядела волшебно.

Заправляя кровать, девушка размышляла о том, чем сейчас занимается Фабрис. Ее призывы воздержаться от глупостей явно не пришлись ему по вкусу. Вообще-то в нынешних обстоятельствах, когда цены на продукты, и без того заоблачные, взлетели еще выше, ему следовало устроиться на работу, чтобы получать хотя бы небольшие деньги.

Неожиданно ее раздумья прервал громкий мужской смех. В номер вошли несколько немецких офицеров, сопровождающих внушительного вида военного в фуражке со вздернутой тульей. Оливия догадалась, что перед ней Герман Геринг. Один из солдат с каменным лицом бесцеремонно оттеснил горничную в угол.

Тем временем Геринг с офицерами обошел номер. Он говорил значительно громче остальных и смеялся чаще. Оливия достаточно знала немецкий, чтобы понять его восклицания «Schon!» [17] и «Wunderbar!» [18] , которые звучали, пока он рассматривал обстановку, картины и росписи на потолках.