Чтение онлайн

— Владимир.

— Фамилия?

— Токарев.

— Так вот, Токарев Владимир, — обратился к новичку директор, — ты должен вести себя хорошо, брать пример с лучших. Хотя бы с Амосова. Есть у нас такой прекрасный ученик.

— Мой сын, — сказал широкоплечий (брови его чуть сдвинулись), — уже четвертый год в гимназии. Никто на него не жаловался. Люди мы, конечно, простые, но, извините, господин директор, я сам видел детей, которые из благородных, а они, между прочим, баклуши бьют. Мой Володька учится добросовестно.

— Ну, ладно, вы можете идти, — поднялся с кресла директор, — только я еще должен вам сказать, что некоторые явления, наблюдаемые нынче в обществе, заставляют нас быть сугубо осторожными в приеме учащихся. Вы понимаете, о чем я говорю? Появились вольнодумцы. В городах вспыхивают какие-то стачки, все чаще и чаще проявления неподчинения начальству. Агитаторы какие-то развелись. Представьте, что это проникает даже в среду наших гимназистов. Какие-то брошюрки ходят, про-кла-ма-ции… Я имею в виду, конечно, старшие классы, но и в младших это начинает проявляться в непочтительном отношении к преподавателям, в нарушении порядка. Вот, полюбуйтесь (директор показал на Самохина), отец — приличный чиновник, служит в казначействе, а сын его просто позорит всю нашу гимназию.

Аполлон Августович вынул толстую папиросу и сердито постучал ею о крышку тяжелого портсигара.

Широкоплечий сдержанно поклонился и вышел из кабинета.

Володька остался.

— Вот, — еще раз показал директор на Самохина, — не будь, Токарев Владимир, таким олухом, как этот, стоящий перед тобой экземпляр.

Володька внимательно посмотрел на Самохина. Тот опустил голову и уставился на паркет.

— Да-да, — продолжал директор, — не учится, грубит, ведет себя отвратительно. Мы исключаем тебя из гимназии, Самохин. Слышишь?

Самохин молчал.

— Завтра же явишься сюда с отцом, заберешь свои бумаги и можешь отправляться на все четыре стороны. Понял?

— Понял, — тихо ответил Самохин.

У Володьки забилось сердце. Не выдержал, сделал шаг вперед и сказал неуверенно:

— Вы его простите… Он больше не будет.

Директор с любопытством уставился на новичка и сердито оглядел его с ног до головы.

А Самохин подумал: «И чего лезет? Не знает, а распинается… С директором без спросу разговаривает. Задается… Вот в коридоре как стукну по рыжей макушке!..»

Долго и нудно пилил еще Аполлон Августович Самохина. В конце концов еще раз, самый последний раз, простил и не выгнал окончательно из гимназии. Наказание Самохину было ограничено сидением в карцере, стоянием в углу каждую перемену в течение целого месяца и тройкой по поведению с предупреждением исключить из гимназии при первой малейшей провинности.

— Ступай! — резко приказал директор.

Самохин неуклюже поклонился и пошел к дверям. Следом за ним — Володька.

В коридоре ожидала ватага. Коряга — впереди всех.

— Ну как? — с тревогой спросили друзья.

— Живой! — радостно улыбнулся Самохин и, почесав за ухом, добавил: — Только того… «Еще одно последнее сказанье, и летопись окончена моя». А вот, — указал он на Володьку, — новенький. За меня, чудак, клянчил… А рыжий, как лиса. В наш класс… Принимайте. Только чур — без меня не бить. Я еще посмотрю, что за человекус…

— Н-начнем, — сказал Швабра и весело спрыгнул с кафедры. Потирая руки, улыбнулся сладко и вызвал длинного Нифонтова отвечать урок. Нифонтов шагнул. Худой и высокий, он встал у доски и замер, как кипарис в безветренную погоду. Откашлялся и понес чепуху. Швабра гонял его минут пять, расщедрился: поставил кол и принялся за Корягина.

Корягину сразу же влепил «пару».

— С-следующий!

Следующим оказался Лобанов.

Лобанова срезал с двух слов.

— Медведев!

И пошел, и пошел гонять всех по очереди.

И вот, как только Швабра начал всех резать в классе, Амосов не вытерпел и сказал:

— Афиноген Егорович, а у нас новенький есть.

— Что ж, спросим и новенького, — обрадовался Швабра и сказал с расстановкой:

— Токаре-ус Владими-рус. Шествуйте.

Токарев Владимир не первый год учится. И в той гимназии, где учился раньше, насмотрелся он на разных учителей, но таких, как Швабра, еще не встречал.

«Сумасшедший он, что ли?» — с удивлением подумал Володька и, недоумевая, пошел к доске.

Швабра долго и молча разглядывал новичка. Все утихли а ждали, что будет дальше. Под пристальным взглядом Швабры Володька чуть-чуть смутился.

— Так-с… — улыбнулся Швабра и неожиданно заговорил быстро-быстро, точно высыпал дробь из стакана.

— Неправильные глаголы третьего спряжения, Токареус Владимирус, перечислить все по порядку!.. Начи… найте!

Володька опешил. В первый момент даже не понял, чего от него хотят. Однако успокоился, сообразил и не спеша, отчетливо перечислил глаголы.

Швабра щелкнул пальцами и посмотрел на учеников: вот, дескать, какой я. Погулял цаплей перед партами, остановился перед Володькой и спросил ласково:

— Наизусть басню какую-нибудь по-древнегречески можете или не можете, Владимирус? Нуте-с…

— Могу.

И так же спокойно Токарев прочитал басню.

— Недурно. Сколько вы имели раньше по-гречески?

— Пять.

Амосов заерзал.

— А по-русски?

— Тоже пять.

Амосов шумно вздохнул.

— Коробит Амоську, — шепнул Самоха. — Ведь вот же завистливый!

— Пять… — смотря в окно, повторил Швабра. И вдруг, повернувшись, резко: — А сколько же вы думаете иметь у меня? Ась?

Володька пожал плечами.

Швабра дружески передразнил его, сделал такой же жест. Амосов хихикнул.

«Начинается», — сердито подумал Самоха и, рванув из тетради клочок бумаги, быстро написал Амосову записку: «Сиди и не рыпайся, а то на перемене башку чернилами оболью».

— Так сколько же вы будете получать у меня? — повторил свой вопрос Швабра. — Поразмыслите-ка.

— Не знаю. Буду стараться.

— Ну-ну, старайтесь… Переведите-ка вот это, — Швабра ткнул пальцем в книгу.

Володька наморщил лоб. В двух местах чуть не сбился, но все же перевел без ошибки и облегченно вздохнул.

— А вот это?

И Швабра перевернул страницу.

Володька задумался. Амосов немедленно поднял руку:

— Я переведу.

— Сядь, ватрушка! — не выдержал Самоха и, поймав на себе строгий взгляд Афиногена Егоровича, поднялся и сказал с досадой:

— Чего он выскакивает?