Чтение онлайн

Было раннее весеннее утро. На зеленеющих ветвях деревьев резвились веселые воробьи, свежий ветерок дышал молодостью, заставляя людей чувствовать, что действительно пришла весна. К стадиону тянулся непрерывный поток студентов; они шли туда группами, парами и в одиночку.

Просторный стадион постепенно заполнялся юношами и девушками. Ветерок ласково перебирал тонкие бледно-зеленые листочки ив, окружавших низкую стену стадиона.

Под сенью склонившихся ветвей деревьев медленно брел Ло Да-фан. Лицо его было задумчиво, густые брови нахмурены. Время от времени он поднимал голову, окидывал взором все прибывавшую многоголосую толпу, и пасмурное лицо его невольно озарялось светлой улыбкой.

Накануне вечером он случайно столкнулся на улице с Бай Ли-пин. Мягко коснувшись его большой сильной руки, она улыбнулась и спросила с легким упреком:

— Друг мой, какой же ты нехороший, почему не заглядываешь ко мне? Или забыл уже?.. А ведь я тебе не изменила!

Ло Да-фан покачал головой и, преодолев волнение, заговорил о другом.

— Ли-пин, завтра день памяти «18 марта», приходи на митинг. А как ты поживаешь? Часто приходится выступать?

Бай Ли-пин рассмеялась. Ее брови взметнулись вверх, лукавые глаза смотрели прямо ему в лицо:

— Ло Да-фан, милый мой, я занята по горло! Репетиции, спектакли — ведь мне дали главную роль в пьесе Оскара Уайльда «Веер леди Уиндермиер». Да, знаешь, я скоро уезжаю в Шанхай, буду сниматься в кино. Столько дел!.. Просто закружилась! А на митинг, дорогой, пойди вместо меня ты…

Она крепко пожала ему руку и нежно улыбнулась. «Звезда экрана!» — Ло Да-фан покачал головой, горько усмехнулся и, повернувшись, пошел дальше.

Ло Да-фан обеими руками обхватил шершавый ствол ивы и, подняв голову, оглядел бурлившую толпу. Послышалось пение:

Звуки этой мужественной песни понемногу развеяли его тоску. Сжав кулаки, он пробормотал себе под нос:

— А ты, Лу Цзя-чуань, уже собирался отправить меня за негодностью в инвалидный дом! Нет, погоди!..

Теперь партийной работой в Пекинском университете руководил Лу Цзя-чуань. Он неоднократно предупреждал друга, чтобы тот не допускал опрометчивых поступков и не раскрывал себя: учил его использовать в тяжелых условиях белого террора любую возможность для того, чтобы накапливать силы и сделать организацию неуязвимой для врага. Он приказал Ло Да-фану не выступать на митинге, посвященном трагедии «18 марта», — на нем он собирался произнести речь сам. Свое желание Лу Цзя-чуань объяснял тем, что ушел из университета и не связан постоянной работой. Поэтому в случае необходимости он легко может скрыться. Все это угнетало Ло Да-фана, он чувствовал себя в какой-то странной пустоте, где не мог проявить кипучей энергии, таившейся в его могучем организме. Он видел несколько сотен людей, собравшихся на стадионе, и перед его взором возникла величественная картина студенческой демонстрации в Нанкине, когда многотысячная толпа ворвалась в здание Центрального Комитета гоминдана, разгромила помещение газеты «Чжунян жибао», ворвалась в штаб гарнизона… Он глубоко вздохнул.

— Партийная дисциплина — подчиняюсь, полностью подчиняюсь! — пробормотал он про себя, немного помедлил, затем прибавил шагу и смешался с толпой.

Дао-цзин вошла на стадион. Она искала в толпе Сюй Нина, Лу Цзя-чуаня, Ло Да-фана, но никого из них не могла найти. Люди все прибывали и прибывали, собралось уже человек триста-четыреста. Они переговаривались, шумели, и, казалось, все знали друг друга, и только Дао-цзин чувствовала себя одинокой. Вдруг на весь стадион прозвучали лозунги:

— Долой японских агрессоров!

— Долой продажный гоминдан! Да здравствует народное правительство!

— Студенты! Помните трагедию «18 марта»! Организуйтесь для разгрома японских захватчиков!

Пафос, возмущение, сила, звучавшие в этих голосах, взволновали Дао-цзин. Она хотела было присоединить свой голос к голосу толпы, сотрясавшему воздух над стадионом, но так почему-то растерялась, что не смогла выговорить ни слова. Она вынула белый платочек и энергичным движением отерла со лба пот. Рядом с ней стояла невысокая молоденькая студентка — худенькая, с прямыми короткими волосами, в поношенном синем халате. Неторопливо, звонким, сильным голосом она вместе с остальными выкрикивала лозунги и даже, как показалось Дао-цзин, руководила толпой. Дао-цзин в душе позавидовала ей: «Какая смелая!» В это время студентка, заметив растерянность Дао-цзин, кивнула ей:

— Ты в первый раз? Одна?

Дао-цзин, обрадованная тем, что девушка сама заговорила с ней, подошла к ней и торопливо ответила:

— Одна… Знакомых никого не нашла. А ты из какого института?

— Из Пекинского университета!

Девушка непринужденно потянула Дао-цзин за руку.

— В первый раз мне тоже было страшно, а потом вместе с товарищами стала кричать лозунги — и перестала бояться. Иди, иди к нам!

Множество глаз обратились к Дао-цзин; они смотрели на нее тепло и ласково, словно заранее знали, что эта стройная незнакомая девушка встанет в их ряды. Дао-цзин сразу почувствовала себя намного смелее, мужество вновь вернулось к ней. Новая знакомая схватила ее за руку, и они протиснулись вперед, к импровизированной трибуне, составленной из нескольких скамеек. На ней, возбужденно взмахивая рукой, стоял невысокий юноша в очках.

— Товарищи! Друзья! Гоминдану приходит конец! Волна революции нарастает! Мы должны вооружиться и разгромить японских империалистов! Свергнуть гоминдан! Поддерживайте Коммунистическую партию Китая! Поддерживайте Советский Союз! Поддерживайте Советское правительство Китая!..

Его слова неслись вслед за красными и зелеными листовками, подбрасываемыми кем-то вверх. Звонкий, энергичный голос Дао-цзин сливался с хором мужественных взволнованных голосов, от звука которых, казалось, сотрясалось весеннее небо над древним городом. Она выкрикивала те же лозунги, что и стоявшая рядом с ней студентка. Глаза Дао-цзин ярко сверкали, сердце неистово билось. Впервые в жизни она ощутила великую силу коллектива. Одиночество, страх остались позади. Она почувствовала себя членом новой огромной семьи; вместе со всеми этими людьми, у которых были те же мысли, те же стремления, что и у нее, она делала общее великое дело. Дао-цзин забыла о сомнениях, которые заронил в ее сердце Юй Юн-цзэ во время их последнего разговора, лицо ее раскраснелось, кулаки были крепко сжаты. Вдруг глаза ее расширились: на трибуне, готовясь к выступлению, стоял Лу Цзя-чуань! Он был в своем обычном черном ватном халате; весь его облик дышал решимостью. Дао-цзин торопливо дернула соседку за руку и зашептала:

— Смотри, это мой друг. Он собирается говорить!

Теплый весенний ветерок шевелил короткие, гладко причесанные волосы Лу Цзя-чуаня. Окинув собравшихся ясным выразительным взглядом, он негромко заговорил:

— Товарищи! Друзья! Откройте глаза, посмотрите, в какое жестокое время мы живем!

С первых же слов его речь приковала к себе внимание толпы. Гул голосов мгновенно стих, наступила мертвая тишина. Сотни людей не сводили глаз со спокойного, мужественного лица оратора.

— Каждый из нас преисполнен великих стремлений, все мы страстно мечтаем о процветании нашей родины, о своем счастливом будущем. Сколько героев революции пролили и проливают свою кровь во имя этой мечты! За это отдали свои жизни жертвы трагедии, происшедшей год назад! Мы работаем не покладая рук, мы упорно учимся, мы неустанно боремся за то, чтобы построить в Китае лучшее общество! А наши правители? Они погрязли в разврате и бесстыдстве. Их внешняя политика — это раболепие перед иностранцами, они охотно продают им нашу родину, ища лишь выгод для себя. Их внутренняя политика — это виселицы, расстрелы, аресты, тюрьмы, кабала… Жизнь народа неимоверно тяжела. После прихода к власти гоминдана расстреляны и замучены в застенках сотни тысяч наших юношей и девушек. Сотни тысяч!.. Их не вместили бы и несколько таких стадионов, как этот! Такова их внутренняя политика — здесь они смелы и безжалостны! Но посмотрите, как они ведут себя с иностранными державами! Японские бандиты развивают наступление на Лэнкоу, Сифэнкоу, Губэйкоу [53] . Местные отряды обороны, движимые горячей любовью к родине, включились в борьбу и доблестно сражаются с японцами. Что же делает и что говорит председатель Военного совета Чан Кай-ши? Он отдал приказ тридцати или даже сорока дивизиям, дислоцированным в районе Бэйпин — Тяньцзинь, не оказывать японцам сопротивления и вести наблюдение за нашими сражающимися частями. Он даже приказал: «Беспощадно расстреливать всех, кто слишком много говорит о сопротивлении Японии…»

— Долой японских бандитов!

— Долой гоминдановских предателей!

Эти мощные, гневные возгласы были неожиданно прерваны звуками захлебывающихся полицейских свистков. Словно ураган пронесся над толпой — люди дрогнули и стали испуганно озираться по сторонам.

— Товарищи! Друзья! Реакционному господству скоро конец! Наш народ поднимается!

Лу Цзя-чуань по-прежнему стоял на трибуне. Он словно не слышал свистков и спокойно продолжал:

— Поэт Шелли [54] сказал: «Пришла Зима, зато Весна в пути!»

— «Зато Весна в пути!», — отозвались из толпы страстные голоса.

Вслед за свистками полицейских воздух огласился треском винтовочных выстрелов. Толпу охватило смятение: одни продолжали громко выкрикивать лозунги, другие в беспорядке бежали куда глаза глядят. Дао-цзин в беспокойстве взглянула на свою соседку, потом перевела взгляд на Лу Цзя-чуаня. Спокойный и сосредоточенный, он стоял на трибуне. Дао-цзин немного успокоилась и невольно придвинулась ближе к нему. Она вопросительно смотрела на Лу Цзя-чуаня: «Почему он не спасается?»