Чтение онлайн

— Не плачь! Я не поеду! Ты довольна?.. Если бы я твердо решил ехать, тогда и твои слезы не помогли бы. Все погибло. И почему я всегда должен советоваться с тобой?!

Сюй Нин отправился в парк «Бэйхай» [70] и бродил там до темноты. Под порывами теплого летнего ветерка уныло шелестели сосны. Посетителей в парке почти не было. Сюй Нин невидящим взглядом смотрел на мрачный, серый купол небосвода, усеянный мириадами звезд. Перед его глазами возник образ хрупкой девушки… Где она сейчас? В горах Чанбайшань? [71] Или в дремучей тайге Хэйлунцзяна? [72] .. Цуй Сю-юй! Он так старался забыть ее, но последние дни образ девушки с новой силой завладел его сердцем, вызывая в нем чувство стыда и боли.

«Она наверняка забыла меня — разве трусов помнят!..» Сюй Нин с силой сжал виски, и в тот же миг в его ушах зазвучал голос Ло Да-фана: «Друг! Какое было бы счастье, если бы мы могли сражаться рядом, плечом к плечу!» Ему стало жарко. Он расстегнул рубашку и, обхватив руками голову, долго сидел, не двигаясь, на холодном камне.

Отец Сюй Нина был мелким чиновником. Умер он совсем молодым. Овдовев, мать на пенсию за мужа вырастила сына и дала ему возможность поступить в университет. С детства Сюй Нин рос в атмосфере достатка и уюта мелкобуржуазной семьи. Чрезмерная забота и любовь матери сделали его мягким и податливым, хотя с виду Сюй Нин казался крепким. Сблизившись с Лу Цзя-чуанем и его товарищами, он с энтузиазмом принял участие в революционной деятельности. Но как только дело дошло до решительной битвы, когда потребовалось кое-чем пожертвовать, Сюй Нин согнулся, как красивое, но хрупкое деревцо, неспособное противостоять сильному ветру.

Когда Цуй Сю-юй, преисполненная патриотических чувств, вступила в Северо-Восточную добровольческую партизанскую армию, она надеялась, что и ее любимый пойдет вместе с нею. А Сюй Нин колебался: еще каких-нибудь два года — и университет будет окончен… Потом, как быть с матерью?.. И еще — это были его сокровенные мысли, которыми он никогда и ни с кем не делился — ведь он не уроженец Северо-Востока, и ему чужд этот край, кажущийся таким холодным и пустынным по сравнению с его родиной — прекрасной Цзянсу [73] ! Наконец чары хорошенькой Бай Ли-пин… Цуй Сю-юй и другие смельчаки уехали, а он так и остался доучиваться в университете и сидеть с матерью. А впоследствии, когда белый террор усилился, Сюй Нин и вовсе перестал участвовать в революционной деятельности. С началом боев добровольческой армии с японцами на севере провинции Чахар, подбадриваемый Лу Цзя-чуанем и Ло Да-фаном и желая загладить прошлые ошибки, Сюй Нин стал упорно уговаривать мать позволить ему вступить в армию. Но эти разговоры ни к чему не привели: мать не соглашалась. И пыл Сюй Нина быстро остыл. В то время как вокруг него царил подъем, он страдал и пребывал в нерешительности.

В этих раздумьях привычка к теплой, спокойной жизни одержала верх: Сюй Нин решил не ехать. И тем не менее, когда он выходил из парка, у него дрожали ноги, а в глазах стояли слезы. Ему было стыдно.

Чтобы не привлекать к себе внимания гоминдановской полиции и избежать репрессий, студенты, направлявшиеся на фронт, уезжали из города со станции Парк Цинхуа за воротами Сичжимынь. Сюй Нин хотел было проводить их, но, дойдя до ворот Сичжимынь [74] , повернул обратно: его мучила совесть. Вернувшись в общежитие, он целый день провалялся на кровати и только вечером, вспомнив о матери, в унылом настроении направился домой. Откинув прикрывавшую вход бамбуковую занавеску, он увидел мать, стоявшую на коленях перед статуей бодисатвы и шептавшую молитву:

— О бодисатва! Наимилосерднейшая Гуаньинь! Молю тебя, сжалься надо мной, пусть сын живет спокойной, тихой жизнью, пусть он навсегда останется дома! Помоги ему, вразуми его не покидать матери…

Не удержавшись, Сюй Нин прыснул от смеха. Мать в испуге вздрогнула. Повернувшись и увидев в дверях сына, она быстро встала, бросилась к нему и в безумной радости, словно небо наградило ее несметными богатствами, затараторила:

— Мальчик, мальчик мой! Ты не уехал? Вот и хорошо! Бодисатва помогла! Спасибо тебе, добрейшая! — повернувшись, мать снова стала на колени перед изображением богини. — Всемилостивейшая Гуаньинь! Помогли мои молитвы! Благодарю тебя за то, что защитила моего сына!..

— Мама, — с горькой улыбкой проговорил Сюй Нин, — оставь этих идолов! При чем тут боги? Я сам решил не ехать. Дай-ка что-нибудь поесть, я проголодался.

Несмотря на грубость сына, мать была страшно рада. Она быстро принялась готовить Сюй Нину еду, украдкой поглядывая на него, словно опасаясь, как бы не улетело ее сокровище.

За ужином она неожиданно спросила:

— У этих твоих уехавших товарищей… что, ни у кого нет семьи?

— Почему нет? Есть! Ведь не из глины же их вылепили.

— Выходит, матери отпустили их?.. Удивительно!

Застыв от изумления, она недоверчиво смотрела на сына.

— Не все же такие, как ты! — Сюй Нин метнул на мать гневный взгляд. — Они понимают, что такое любовь к родине, и хотят быть настоящими матерями… Придет враг — все погибнем!

Ничего не ответив, мать покачала головой, вздохнула и пошла мыть посуду. Сюй Нин кончил есть, почитал немного и, не обращая больше внимания на мать, лег спать. Среди ночи его разбудил монотонный шепот. Он прислушался.

— О бодисатва! Всемилостивейшая Гуаньинь! Защити всех тех, кто пошел драться с японцами! Охраняй их, чтобы все обошлось хорошо, пусть они скорее возвращаются!.. О, не вини меня! Я… я действительно не могу расстаться с моим сыном!..

Сюй Нин тихо улыбнулся. «Вот она, оказывается, какая!» Он только было подумал окликнуть мать, как вдруг яростный стук в дверь заставил и мать и сына вскочить. Через секунду в дом ворвалась большая группа жандармов и полицейских. Мать в испуге схватила сына за рукав. Сюй Нин застыл у двери. Одетый в штатское толстяк, на голове которого красовалась шляпа, спросил Сюй Нина:

— Ты Сюй Нин?

— Да, — с трудом сдерживая волнение, кивнул он.

Мать еще крепче вцепилась в руку сына, от страха у нее потемнело в глазах.

Жандармы начали обыск. Перерыв все, они ничего не нашли. Тогда один из них, повернувшись к человеку в штатском, покачал головой и выразительно посмотрел на него. Толстяк усмехнулся, обнажив золотые зубы, и проговорил:

— Ничего нет? А ну-ка, дайте я поищу.

Он выдвинул ящик стола, порылся в нем и тут же вытащил номер «Красного знамени Севера» [75] .

— А это что? Так ты, оказывается, коммунист?

Стремясь получить пятьсот долларов, полагавшихся в награду за коммуниста, сыщики не остановились перед подлогом и подбросили в стол принесенный с собой журнал.

— Вот и улика! У-у, чертов сын!

— Коммунист!

— Взять!

Мать отчаянно закричала, бросилась к Сюй Нину и, вцепившись в него, попыталась вырвать его из рук жандармов. «Почему его уводят?.. Какое… какое преступление он совершил?» Она ударила сыщика головой в живот и, обезумев, стала драться с ним. В этот миг в сознании Сюй Нина с холодной отчетливостью промелькнула мысль: «Если бы… если бы сегодня я проявил решительность и уехал вместе со всеми, ничего подобного бы не случилось».

Возмущение собственной трусостью вернуло Сюй Нину присутствие духа. Он резко оторвал от себя руки матери и, повернувшись к ней, отрывисто бросил:

— Мама, пусти меня. Мы сами виноваты…

Не обращая внимания на рыдания матери, Сюй Нин стоял с гордо поднятой головой, пока жандармы надевали ему тяжелые наручники.

Однажды вечером, поужинав, Юй Юн-цзэ ушел, а Дао-цзин принялась мыть посуду и палочки для еды. Соседи за стеной включили приемник, и до слуха Дао-цзин донеслась печальная песня, словно кто-то плакал, провожая умершего: