Чтение онлайн

– Теперь мне можно идти на море?

– Что? Ах, да, - ответила мать и, обращаясь к мужу, воскликнула: - Это просто какое-то маленькое чудо, дорогой! Правда?

Оба перевели взгляд на художника. Откинув волосы со лба, тот вымучил улыбку. Да, один день - один портрет, таков был его девиз. А если при этом приходилось работать на обывателей, что ж, он сам выбрал такую жизнь.

Довольные супруги, подняв руки над головой, наградили художника аплодисментами.

Во время той поездки на море - судья Сичь, бывший мистик и семинарист, повез Аду на экскурсию в монастырь. Женщин туда не пускали, но Адин отец был важной персоной, о нем слыхали даже крымские монахи. Так что, когда он прибыл, в летнем полотняном костюме, под руку с дочерью, ворота перед ними распахнулись. Монах, сопровождавший их, утверждал, что история монастыря насчитывает десятки веков, во что Сичь, разумеется, не верил, однако держал свои сомнения при себе, как всегда держал при себе любые соображения, могущие кого-нибудь огорчить.

Спустя десятилетия Ада все еще помнила ту необычную икону Благовещения: изможденный архангел Гавриил возвещает благую весть смущенной Марии, сидящей на золотом престоле под храмовым покрывалом зловеще-красного цвета, символизирующего смертную плоть, кою предназначено ей зачать как вместилище для

бессмертной души Сына своего. Нимб сияет вокруг головы Благодатной, и кинжальный луч света, пронзив голубку, врезается в чрево Непорочной Девы, ограждая божественным щитом зреющий в нем неземной плод. Аде представлялось, что так же свершилось ее собственное зачатие: некая сила тайно проникла в чрево ее матери, отметив ее сияющей печатью непорочности и избранности.

Однако в отличие от большинства девочек, воспитанных в католической вере и в определенном возрасте мечтающих стать монашками, Аду по некоей необъяснимой причине всегда больше привлекал образ прекрасной Магдалины.

Вскоре пришло время возвращаться домой. На станцию ехали в конной повозке. Ада сидела рядом с матерью, напротив лепечущих и хихикающих братьев и сестер, прислушивалась к стуку колес, считывавших с дороги письмена по системе Брайля, и наблюдала за длинноногими журавлями, топтавшими пожелтевшую траву. Единственным движением воздуха в тот знойный день было мамино дыхание у нее на шее. Кусая бутерброд с сыром, Ада взглядом победительницы озирала степь. Это была ее страна, и, куда бы она ни поехала, она была здесь дома.

Повозку тащили две унылые клячи. Голова возницы с густой, до пояса, бородой серо-стального цвета подпрыгивала в такт ухабам. Цыган из Старого города, подумала Ада. Он беспрерывно сплевывал и усмехался Бог знает чему. Судья, сидевший рядом, угостил его жевательным табаком, и возница наслаждался горечью зелья. Доктор Сичь спросил, откуда он родом.

– О, вы не знаете тех мест...
– Возница неопределенно махнул рукой и, обернувшись к Аде, добавил: - Говорят, будто именно в мою страну пошел святой Андрей после того, как твой Господь и Спаситель отправился на Небо...

– Какой святой Андрей?

– Ну вот, значит, правда.

– Что - правда?

– Что вода на земле испаряется. Скоро высохнут все океаны.

– Почему вы так думаете?
– удивился доктор Сичь.

– Потому что люди начали терять память.

– И какое отношение это имеет к океанам?

– Все, что когда-либо случилось, записано на воде. Вода - это память мира. Вам не приходилось вспоминать нечто, чего вы никогда не видели? Доктор Сичь

кивнул.
– Вот-вот, это случается, когда вода проникает в уши. Но раз люди начали забывать, значит, уровень воды понижается.

Когда они приехали на вокзал, отец щедро вознаградил возницу.

Сидя на перроне в ожидании поезда, Ада заметила вдалеке женщину с отвратительными рыжими волосами.

II

Больше она никогда не видела Черного моря. Все последовавшие годы отец был слишком занят работой.

Ада понимала, что что-то не так: вместо того чтобы отправить детей в деревню Ласка, к дедушке, их держали в душном городе.

– В деревне нечего есть, - объяснила мать.

В тот год им самим пришлось до предела сократить семейный рацион, хотя дети на такие вещи не обращали внимания. Ада замечала, как посерьезнели родители, иногда слышала, как они говорили между собой о похоронах и голоде. Но беды казались такими далекими и не имели к ней никакого отношения.

Несмотря ни на что, городская жизнь перед войной не была лишена удовольствий. Город Воскресенск насчитывал тысячу лет и умел развлечь своих жителей: конец лета обычно бывал прелюдией к осенним балам. Ада скучала по Славе, но вскоре начала заниматься музыкой, а также балетом - вот где пригодились ее жирафьи ноги. После уроков, погуляв в парке и насобирав каштанов, которые умела особым образом жарить их кухарка, она играла дома с братьями и сестрами. Виктор тоже участвовал и был мастером придумывать новые игры, это он изобрел игру в секретных агентов, и они с удовольствием включили ее в свой более традиционный репертуар: околачивание яблонь и "казаки-разбойники".

Как старшая, Ада пользовалась привилегиями. Ее первой пересадили от детского стола на кухне за взрослый в столовой, который всегда торжественно сервировался столовым серебром. Она жаловалась младшим, что теперь ей приходится сидеть, выпрямив спину, не прислоняясь, есть беззвучно и подносить ложку ко рту, вместо того чтобы наклоняться к ней.

– Вам бы все равно не понравилось, - дипломатично убеждала она завидовавших ей малышей.

Хуже всего было то, что приходилось выслушивать бесконечную политическую болтовню. Почти каждый вечер в доме принимали гостей, среди которых бывали генералы и епископы, писатели и министры. Беседа постоянно переключалась с Украины на Польшу, с Франции на Россию. Собиравшиеся за родительским столом люди мечтали построить свою страну, но, судя по всему, дело это было куда более сложное, чем строительство песчаных замков. В школе она учила одну историю,

дома - другую.

– Малов мертв. Надо быть начеку, - сказала как-то вечером одна гостья, а на следующий день был арестован ее отец, правда, через несколько дней его отпустили.

В тот год список их гостей постепенно превращался в поминальник исчезнувших или убитых политиков.

– Нашего премьер-министра больше нет, теперь у нас - русский. Толкует о непорочности партии. Опять империя.

– Но это проблема столицы. Мы имеем дело с другими людьми.

Спорили во время ужина до хрипоты. Однако, пока прислуга уносила закуски и ставила бульон с клецками, гости делились лишь приятными впечатлениями. Не раз Аде доводилось видеть, как кто-нибудь, тихо перечисляя имена людей, канувших в неизвестность или казненных, плакал.

Ее отец имел отношение к какой-то организации под названием Национальный демократический союз или что-то в этом роде, и из-за этого его время от времени арестовывали, хотя он ни разу не провел в тюрьме больше недели. Тем не менее он часто говорил ей:

– Дело не в именах, детка. Единственное, что важно, - это доброта.

Несмотря на то что ужинать за столом со взрослыми было для нее повинностью, чем-то вроде продолжения уроков, сама столовая Аде очень нравилась. Высокий потолок, бледно-голубые стены, картины Василия Стернберга - друга Тараса Шевченко, а также Капитона Павлова, учителя Гоголя. На одной картине был изображен слепой кобзарь, в полутемной комнате певший под собственный аккомпанемент для крестьянской семьи. Крестьяне тесно сгрудились вокруг музыканта, словно питая его песнь своей энергией.

Поэт по имени Антон водил ее в оперный театр на концерты, а однажды они с ним слушали "Богему". Он был старше Адрианы и всегда, сколько она себя помнила, считался другом семьи. Его нельзя было назвать красивым, но в нем чувствовалась особая порода. Он ворвался в жизнь стремительно, отринув все мирское - от быта до войны, - как капканы, расставленные для духа мелкими бесами и не достойные внимания. Одежда всегда выглядела на нем как с чужого плеча: пиджак мал, брюки велики. Однажды Ада спросила его, почему так, и он объяснил, что пиджак принадлежит младшему брату, а брюки - старшему, иногда бывает наоборот. Но, добавил, хоть он и не самый элегантный мужчина в городе, у него есть другие достоинства. Он знал несколько языков, в том числе английский, и обожал Харта Крейна и Уитмена. По пути в оперу он, бывало, читал ей стихи по-английски. Этот язык представлялся ей безумным нагромождением лязгающих звуков.