Премьера без репетиций
Шрифт:
Наши потери незначительные. Ране…» Астахов услышал, как скрипнула дверь, и поднял голову. На пороге стоял заместитель начальника управления Егупов.
– Позволишь? – пробасил он.
– Что вы спрашиваете, Иван Григорьевич? Садитесь. Чайку сейчас сделаем.
– Пишешь? Что, серьезное? – Егупов сел в кресло у стола.
– Да вам как раз и пишу.
– Ну, раз мне, давай прочту. Ничего-ничего, потом допишешь…
Начальник углубился в чтение бумаг. Астахов быстро перебрал в уме темы предстоящего разговора.
– Это все ладно, – одобрительно сказал Иван Григорьевич, возвращая неоконченную сводку. – Как рука? Рана не беспокоит?
– Спасибо, все нормально.
– Хорошо, – протянул Егупов. – Что другие банды?
– «Круля» добили вчера. Прижали к реке, и те быстро кончили сопротивление. Остатки банды Вацлавского сдались. – Астахов взял папиросу, но курить не стал. – Об «Озоне» вы читали. Напряженность обстановки в районе спадает. Приграничная зона практически очищена от бандгрупп. Вот только эта болотная заноза!
– А может, ты, Сергей Дмитриевич, все-таки преувеличиваешь на сегодняшний день опасность этой болотной группы?
– Да нет. Поверьте, хлопот с этой маленькой группой будет у нас больше, чем с иными крупными. Ведь что получается: ликвидированные банды, ну прямо все, как одна, имели строгую военную организацию. Даже делились на взводы. А во взводах – отделения, под командой унтер-офицеров. И состав этих банд по 80 – 100 человек, то есть до роты… А эта, по моим данным – человек 25–30. Не больше. Наверняка к тому же имеют хорошо знающих местность проводников. Подвижные, подлецы! Ходят по трясине, как у себя дома…
– Как они сейчас себя проявляют?
– Да никак. Затаились в болотах.
Егупов удивленно посмотрел на Астахова.
– А не допускаешь ли ты, Сергей Дмитриевич, что в данном случае перехитрил сам себя. Может, это какая-то часть того же «Озона»? А Барковский, видя ситуацию, решил вернуться восвояси.
– Не думаю. Скорее, выжидает чего-то.
– Но, согласись, странно: после хоть каких-то активных действий – вдруг полное затишье.
– Если смотреть с точки зрения эффективности их действий за прошедшее время, то она была небольшой. Если исходить из того, что Барковский – командир этой группы, своих целей он еще не достиг. Этот пан явно ищет произведения искусства из бывшей своей коллекции. Но большая ее часть у нас в руках.
– Так что с разработкой комбинации… с учетом его «интересов»?
– Работаем. Только сейчас, я думаю, после нашего столкновения, вряд ли он сломя голову кинется в засаду.
– Забываешь, Сергей Дмитриевич, он уверен, что нам неизвестно, кто он такой. Вон какую таинственность развел. Кстати, не забудь среди местного населения распространить информацию о нем.
– Сделаем. Только так ли он уверен, что столько времени остается невидимкой?
– Нравится мне, Астахов, твоя оперативная хватка. Честно сказать, рад, что ты к нам приехал служить. Но вот некоторых мелочей ты, человек не местный, знать не можешь. Барковский – настоящий пан. А значит – остальных он считает ниже себя во всех отношениях. Это у них, шляхтичей, с молоком материнским внутрь попало. Да и исторически… Тут и белорусы живут, и поляки, и украинцы… Чего им всем делить? Бывшие долги панам? И банды им не нужны. Народ хочет спокойно жить и работать. Раз народ не хочет возврата к старому – никакие Барковские тут ничего не сделают… Будет у него тут земля под ногами гореть, когда народ узнает, кто в болотах отсиживается…
– Хорошо, поработаем и в этом направлении.
– Я помню, вы к этому коллекционеру живописи своего «художника» послали. Ну и как?
– Никак. Даже хуже.
– То есть?
– Буквально вчера получил подробное сообщение от «Богомольца». На пособников банды «художник» пока выйти не сумел. Хотя все сделал правильно. Чуть подождать, и, думаю, выйдут они на него сами. Новых людей у болот тоже пока не появилось. Только вот влюбился наш парень.
– Что ж плохого? Дело молодое.
– Может, и так. Только за девушкой этой перед тем, как с молодым паном уехать, Чеслав Лех ухаживал. Невестой называл своей.
– Лех? Кто это?
– Телохранитель пана. Прекрасно знает все тамошние места. Есть данные, что он сейчас тоже с Барковским. Без такого проводника вряд ли банда легко смогла бы уйти от засады.
– А не может эта девушка быть ниточкой к банде? Если этот Чеслав ходит к ней…
– Думал уже. Девушка – дочь лесника. Вернее, лесного объездчика. Отец – мужик простой, но уж очень закрытый. Мы пытались выйти на него. Иголки выпустил, как еж, не подпускает близко. Живет по принципу: ни вашим, ни нашим. А дочь не в него. Посмелее… Она еще тогда Чеславу от ворот поворот дала. И вот представим его состояние. Девчонка отказала ему, подручному пана! Да сейчас попади к нему в руки Алексей, трудно представить, что будет. Обидно, я очень рассчитываю на парня.
– Да, ситуация… Что предпринимаете для скорейшей ликвидации банды?
– Первое, как докладывал. Система засад на основных путях, где группа может появиться. Еще вот что: «полковник» – хороший знаток живописи. Раз так, не будет он хранить награбленные картины в болоте, в сырости. Значит, есть у него тайники. Вот посидел, рассчитал… Завтра выставим засаду в его бывшей усадьбе и еще в двух-трех перспективных местах.
– Что радиоперехват?
– Ничего не дает. Очевидно, они не пользуются рацией.
– Несомненно, любопытная группа. Действуй! Прими совет. Шире используй местных активистов. Народ в воссоединенных районах пока запуган, это верно, но люди, которые нам готовы помочь, там есть, и немало. Второе. Попробуй создать передвижные засады. Мобильные группы. Транспорт выделим. Да и о парнишке том подумай. Слишком велик риск. Он ведь не кадровый сотрудник? Нет… Тогда, видимо, надо отзывать! Имеем ли мы право так рисковать?! Подумай… М-да… А зашел-то я к тебе вот зачем: такой адрес в Ленинграде – вот, посмотри – тебе ничего не говорит?
– Как же?! Я в Ленинграде учился, служил. По этому адресу штаб погранвойск НКВД Ленинградского округа. А что?
– Ничего особенного. Просто Григорий Алексеевич Степанов [15] запрос на тебя прислал. Финны зашевелились. На эстонской границе тоже что-то. События, думаю, там серьезные назревают. Просит тебя обратно.
– Ну что, Иван Григорьевич, собираться?
– И не думай! При всем моем уважении к Степанову – не отдам! Ты мне самому здесь нужен. Полагаю, что основной наш противник сейчас на польской территории хозяйничает. И, наверное, не с финнами, а с ним придется в конце концов драться насмерть. А финны… Финны их ученики. Коли ты с ними знаком – потягайся теперь с учителями…
15
В то время начальник погранвойск НКВД Ленинградского округа.
…Он ничто. Он – ветер! Его не поймаешь и не приласкаешь, не позовешь и не попросишь. Его даже не увидишь. Он есть и его нет. Он ничто. Но люди… Зачастую они не видят душу у самого близкого, но наделяют ею и животных, и траву, и листья, на деревьях. Даже его, ветер.
Он ничто. Но он уже живой. Ему нестерпимо страшно прикасаться к тому человеку, что лежит в роще. Вот уже много дней он не движется. И ветер, путаясь в тоненьких стволах молодого орешника, скользя по последним осенним ягодам ежевики, смахивая пыльцу с запоздало зацветшего зверобоя и молочая, подбирается к этой застывшей. в последнем движении фигуре. Он осторожно трогает его светлые длинные волосы, легко перебирает их.
Кем он был? О чем мечтал и что не успел додумать, когда его жизнь оборвалась, внезапно, на полувзмахе? Кто его оживляет в своих воспоминаниях и мечтах?
Как это несправедливо и глупо – внезапная смерть. Смерть, когда человек еще так много может сделать, когда еще все то, что ему отпущено, только начинается.
А может, не выдумка это – душа ветра? Просто те, кто погибает по вине других людей, становятся ветром, доживая свой, назначенный им срок, беспрерывно мчась над землей, безуспешно ища покоя и убежища, и не находя их, потому что вне движения они не существуют.
Но сохраняют они отпущенное человеку при жизни. И потому бывают ветры ласковые, как люди, и жестокие, как люди, нежные, как люди, и резкие, как люди…
Вечно летят над землей ветры, неся в себе чье-то горе и несбывшиеся мечты. Но временами, когда люди забывают свое предназначение на земле, ветров становится так много, что они сплетаются вместе и, забыв о том, что они уже неживые, уже там, за порогом бытия, вновь сталкиваются с ужасающей силой с теми, кто и в жизни был их врагами. Так рождаются ураганы…
Не потому ли так тревожно вглядываются женщины в небо, когда поднимается ветер посильнее, спрашивая себя: «Неужто что-то будет?»
Что?
Будет ли?
И кому еще суждено превратиться в ветер?