Чтение онлайн

— Чего это ты, дядюшка Решид, в такую рань поднялся? — крикнули из кофейни.

Решид снял замок и с шумом поднял жалюзи.

— Так уж надо… — бросил он, входя в цирюльню. За ним последовали Залоглу и Мамо.

Кто-то сказал:

— Какие могут быть дела у Залоглу с Решидом?

Но никто из них не мог этого понять. Что за дела могут быть у племянника крупного помещика Музафер-бея с каким-то цирюльником Решидом.

— И что за народ у нас! Чего только не придумают, о всемилостивый аллах.

— А что?

— Да вот вчера. Заглянул я в кофейню «Джамлы». Собрались шоферы, играют в карты. Пришел этот тип. Разодет в пух и прах: сапоги, галифе, пояс и все такое прочее. Покрутился между столиками и ушел, должно быть, своих кого искал. Так чего только не несли о нем, когда он ушел. А в лицо ведь ни слова не посмели сказать, черт возьми!..

— Это понятно, сын мой, — вмешался в разговор кто-то постарше. — Кому хочется лезть на рожон! Ну, как он услышит?!

— Услышит. Что он, повесит что ли?

— Расскажет своему дяде.

— О его дяде ничего не скажешь. Мужчина что надо. Как только новенькая какая в баре появится, сначала к нему в имение везут.

— Это все мелочи. Вот, говорят, в Европе он пораспутничал. А сколько денег промотал в карты!

— Ну разве это хорошо? Набивать карманы гяуров нашими деньгами?

— Хорошо ли, плохо — набивает, и все тут! Тебе-то что?

— Удивительно все-таки…

— Чему же тут удивляться? Ведь он не зарабатывает деньги своим горбом, как мы с тобой. А что легко достается, легко и тратится. А вы работайте, Мемед, Хасан, Али, Айше, Фатьма…

Сухощавый извозчик, развозивший по пансионам женщин с клиентами, сказал:

— Как — то заходит этот тип в бар…

— Кто? Залоглу?

— Ну да! А то кто же? Садится он, это, за столик…

— И, должно, так же разодет?

— Точно! Сапоги, штиблеты, на голове береты… Сидит, пыжится, а гарсоны его не замечают. Он стучит вилкой по тарелке, гарсоны опять не обращают внимания. Тогда он разгорячился, кричит: «Эй, вы!» А те — ноль внимания. Ух, как он вспыхнул: «Нечестивцы, не видите, что ли, кто сидит!» Хватает со стола тарелки и — бац, бац! — об пол. Да только тарелки, эфенди, скок, скок по полу, да не бьются…

— Все правда, а вот тут приврал! — весело зашевелилась кофейня.

— Ишь, черномазый… Не бьются, значит, и все тут?

— Какое там! Не только не бьются, а каждая тарелка подпрыгнула: «хоп» — и опять на стол!

Снова раздался взрыв смеха.

Залоглу вышел из цирюльни Решида около девяти часов. Солнце было уже высоко, и его жаркие лучи приятно грели спину, успокаивали. Залоглу мечтал только об одном — добраться до постоялого двора, где он ночевал, когда бывал в городе, броситься в постель и спать.

Залоглу так и не решился посвятить Решида в свои планы. И не потому, что стеснялся или боялся. Просто он не знал, как отнесется к этому дядя. Музафер-бей не возражал против женитьбы племянника, но при этом безусловно имелась в виду «девушка из благородной семьи, честная и порядочная», а Гюллю была «фабричной девчонкой, которые растут среди мужчин и чего только не набираются».

Залоглу вошел в свою комнату и повалился на кровать. Он видел ее стройные ноги, мелькнувшие, когда Хамза сорвал с нее одеяло.

Залоглу сладко потянулся, но тут же помрачнел.

Дядя, дядя! Ну и выбирай себе благородную да порядочную, а в чужую жизнь не вмешивайся!

А что если и вправду попробовать повлиять на него через Ясина-ага? Если Ясин-ага захочет, он всегда убедит дядю. Ясин-ага пользуется у дяди безграничным доверием. И не только дядя, сам дед при жизни жаловал Ясина-ага.

В свои семьдесят пять лет Ясин-ага обладал богатырской силой, был напорист и не знал страха. Он мог, поймав змею, хладнокровно обвить ее вокруг руки, мог без страха выйти навстречу пуле. Во время волнений, когда четники схватили деда и, безжалостно избив, собирались бросить в реку, Ясин-ага один ринулся на них. Ему кричали: «Не подходи, Ясин, не вмешивайся! Конец пришел аге. Сейчас мы с ним рассчитаемся». Но выстрелом из ружья он рассеял толпу и, взвалив деда на плечо, принес в усадьбу.

С тех пор дед молился на Ясина. Шагу без него не ступал. Себе одежду шьет — Ясину такую же. Ясин-ага стал правой рукой бея.

Умирая, дед наказал сыну: «Цени Ясина! Доверяй ему, люби его, слушай его, не прогадаешь!»

Так оно и получилось. Музафер-бей передал все дела по имению Ясину-ага, а сам с головой окунулся в удовольствия: Музафер-бей стал завсегдатаем увеселительных заведений Стамбула, Ниццы, Монте-Карло и Парижа. Ясин был опытным управляющим, он хорошо знал свое дело. Он следил за вспашкой и севом хлопка, за окучиванием, за сбором урожая и отправкой готовых тюков на хлопкоочистительную фабрику. Он считал выручку и переводил ее в банк на счет Музафер-бея. А Залоглу с тетрадью и чернильным карандашом в руках бегал как тень за Ясином-ага, скрупулезно вел расчеты с рабочими, а в остальное не смел вмешиваться: Ясин-ага тотчас хмурил свои густые брови.

Дядя частенько справлялся о нем у Ясина: «Ну, как там наш?» — И тот неизменно отвечал, что все в порядке…

— Говорят, стал курить гашиш?

Что правда, то правда. Залоглу курил гашиш, пил водку, не отказывался от вина. Но управляющий любил Залоглу и не хотел выдавать его. Ведь Ясин-ага как родную дочь любил мать парня, умершую от чахотки, когда Залоглу было всего пять месяцев от роду. Ясин-ага так и не мог забыть ее, хотя прошло столько лет… И, кроме того, Залоглу читал ему по вечерам книги. У Ясина-ага, не пившего ни водки, ни вина, не курившего ни гашиша, ни даже сигарет, была одна страсть: книги — слушать, как ему читают их вслух.

Он бродил в воскресные дни по базарам, покупал в лавках книги, рассказывающие о религии и деяниях великих святых, например «Странствия пророка», «Сражение за Кровавую крепость» или «Происшествие в Кербела», и заставлял Залоглу читать ему вслух, а сам слушал, вернее, внимал.

Залоглу научился читать так, как этого требовал Ясин. События, которые, если верить книгам, происходили тысячу триста пятьдесят лет назад, всплывали в богатом воображении Ясина, он словно сам становился их очевидцем и порой подбадривал героев криками.

Ясин-ага терпеть не мог Муави и Езида [23] . Узнав из книг о притеснениях, которым подверглись внуки пророка в Кербела, он плакал и с искренней горечью сожалел, что его, Ясина, не было тогда с ними рядом.

А когда в имение приводили женщин из бара, одетых в цветастые платья, и звуки уда [24] , барабана, бубна и скрипки оглашали деревню, Ясин-ага с ружьем на плече до утра дежурил у ворот усадьбы.

Ясин-ага был главным врагом батраков, жаловавшихся на непропеченный хлеб, на червивую похлебку или низкую поденную плату. Стоило такому жалобщику попасть под руку Ясину-ага, и он безжалостно наказывал поденщика, что есть силы колотил того своей палкой, не задумываясь над тем, что бьет раба аллаха.