Чтение онлайн

Теперь предстояло найти виллу «Настя», все еще сохранившую абсурдное уменьшительное русское имя мертвой старухи. Она продала ее незадолго до смерти бездетной английской чете. Он бы взглянул на крыльцо, как пользуются глянцевым паспарту, чтобы вставить в него фотографию из прошлого.

Хью потоптался на перекрестке. Рядом женщина торговала овощами с лотка. Est-ce que vou savez, Madame… [19] Да, она знает, вверх по этой улочке. Пока она объясняла, большой белый дрожащий пес выполз из-за ящика, и с шоком бессмысленного узнавания Хью вспомнил, что восемь лет назад однажды останавливался здесь и был обыскан этой собакой, которая казалась довольно старой уже тогда и теперь похвалялась баснословным возрастом, дабы послужить его слепому воспоминанию.

Местность стала неузнаваемой, за вычетом беленой стены. Сердце билось, как после тяжелого подъема. Белокурая девочка с бадминтонной ракеткой присела на корточки, чтобы поднять волан. И тут он увидел виллу «Настя», теперь перекрашенную в небесно-голубой цвет. Все окна были закрыты ставнями.

Выбирая одну из обозначенных на указателе тропинок, ведущих в горы, Хью опознал еще одну примету прошлого — почтенного смотрителя при скамьях, оскверненных птицами, скамьях таких же старых, как он, рассыхавшихся на тенистых площадках там и тут, бурая листва понизу, зеленая — поверху, по краям весьма идиллической тропы, поднимающейся к водопаду. Он вспомнил дымящуюся трубку во рту смотрителя, утыканную богемскими самоцветами в полном соответствии с прыщами на его носу, а также привычку Арманды обмениваться непристойностями на швейцарском немецком со старым хреном, пока тот рассматривал сор под перекладинами сиденья.

Туристам теперь предлагалось дополнительное число маршрутов и канатных дорог, а кроме того, автомобильное шоссе соединяло Витт с фуникулером, до которого Арманда и ее друзья добирались пешком. В свое время Хью тщательно изучил туристическую карту — схему нежности, диаграмму страдания, вывешенную на рекламном щите около почтамта. Захоти он достичь с комфортом ледниковых склонов, он мог бы воспользоваться новым автобусом, связывавшим Витт с фуникулером в Драконите. Тем не менее Хью решил совершить восхождение трудоемким старым способом и пройти через заветный лес по пути наверх. Он надеялся, что кабина в Драконите будет такой, какой он ее запомнил, — маленькой, с двумя скамьями напротив друг друга. Она ходила на высоте метров пяти над травянистым склоном в просеке между елями и ольшаником. Через каждые тридцать секунд ее встряхивало и бросало в дрожь при прохождении очередной опоры, а в остальное время она скользила, не роняя своего достоинства.

Память Хью соединила в одну несколько лесных дорог и просек, служивших прологом к первому препятствию — грудам камней и зарослям рододендрона, через которые приходилось продираться, чтобы достичь канатной дороги. Неудивительно, что он сбился с пути.

Тем временем воспоминания продолжали двигаться в своем отдельном русле. Опять он тяжело дышал за ее равнодушной к нему спиной. Опять она дразнила Жака, статного швейцарца, с рыжими по-лисьи волосками на теле и мечтательными глазами. И снова она кокетничала с вычурными английскими близнецами, называвшими ущелья щелочками, а горные пики — бубнами. Хью, несмотря на мощное телосложение, не имел ни таких легких, ни таких ног, чтобы угнаться за ними даже в воспоминаниях. И когда четверка, ускорив темп восхождения, исчезла со своими жуткими ледорубами, веревочными снастями и другими пыточными приспособлениями (инструментарий, изощренность которого была преувеличена его неосведомленностью), он уселся на камень и, глядя вниз, сквозь клубящуюся дымку, казалось, ощущал состав горных пород, по которым прошел со своими истязателями, и даже процесс горообразования, вздымавшегося как будто вместе с его колотящимся сердцем со дна доисторического моря. Всякий раз его призывали не отставать еще до выхода из леса — жалкого скопления старых елок, покатых грязных тропинок и зарослей влажного кипрея.

Теперь он продирался через этот лес, дыша так же трудно, как в те дни, когда преследовал золотистый затылок Арманды или колоссальный рюкзак на голых мужских плечах. Очень скоро он почувствовал, как на суставе третьего пальца правой ноги, под давлением башмака, образовался маленький красный глазок содранной кожи, прожигавший каждую его мысль нестерпимой болью. Все-таки он выбрался из леса на усыпанный камнями луг и увидел хлев, который, как ему показалось, он помнил, но ни ручья, где он однажды мыл ноги, ни сломанного мостика, соединявшего в его памяти прошлое с настоящим, почему-то не было. Он продолжил свой путь. Небо вроде бы прояснилось, но солнце время от времени снова заходило за тучку. Тропинка вывела его к пастбищу. Он заметил большую белую бабочку, распростертую на камне. Ее, словно бумажные, крылья в черных точках с бледными малиновыми прожилками были оторочены прозрачной каймой с некрасивыми мятыми складками, подрагивавшими на безрадостном ветерке. Хью не любил насекомых, а эта бабочка показалась особенно отталкивающей. Тем не менее из сострадания к ней он преодолел желание раздавить ее ногой. Со смутной мыслью, что она, должно быть, устала, проголодалась и ее следовало бы перенести на ближайший островок мелких розовых цветов, склонился над ней, но с пугливым шорохом она уклонилась от носового платка, лениво взмахнула крыльями, преодолевая силу тяжести, и улетела прочь.

Он подошел к указателю. Сорок пять минут до Ламмершпица, два с половиной часа до Римперштейна. Это не было похоже на дорогу к фуникулеру. Указанные направления казались скучны, как бред.

Круглолобые серые камни с заплатами темного мха и бледно-зеленого лишайника устилали дорогу за указателем. Он посмотрел на облака, похожие на клочья ваты, застрявшей меж зубцами гор. Не было смысла идти дальше. Проходила ли она тут, отпечатался ли сложный узор ее подошв на этой глине? Он заметил остатки одинокого пикника; поодаль белела яичная скорлупа, истолченная рукой еще одного одинокого туриста, сидевшего здесь незадолго до него; валялся скомканный полиэтиленовый пакет, в который быстрые женские пальцы маленькими щипцами так старательно укладывали на фабрике продолговатые яблочные дольки, чернослив, орехи, изюм, липкие кусочки банана, — содержимое давно съедено. Пелена дождя скоро все заслонит. Он почувствовал лысиной первые капли дождя и зашагал назад, к лесу и вдовству.

Дни наподобие этого дают зрению отдых и позволяют другим чувствам работать с большей отдачей. С неба и земли были смыты все краски. Дождь шел, или притворялся, что шел, или не шел вовсе, и все же, казалось, он шел в том смысле, в каком только некоторые старые северные диалекты способны выразить словесно или не выразить, а передать стихами, так сказать посредством тени звука, этот шум, производимый в зеленоватой дымке мелким дождем в благодарных кустах шиповника. «Дождь идет в Вюртемберге, но не в Витгенштейне». Темная шутка из «Фигуральностей».

Прямое вмешательство в жизнь персонажа не входит в нашу компетенцию, а с другой стороны, выражаясь фигурально, его судьба не есть череда неизбежных предначертаний: некоторые «будущие» события могут быть вероятнее других, о'кей, но все они — химеры, и каждое причинно-следственное звено дело случая, даже если петля и впрямь затянулась вокруг вашей шеи, а тупая толпа уже затаила дыхание.

Какой бы воцарился хаос, если бы кое-кто из нас поддерживал мистера Икс, тогда как другие покровительствовали мисс Джулии Мур, чьи интересы, столь экзотические, как восточная диктатура, вошли бы в противоречие с интересами ее больного старого жениха, того самого мистера, нынче лорда Икс. Самое большее, на что мы способны, подталкивая нашего любимца в оптимальном направлении и с симпатией, не влекущей за собой ущерба для прочих, — это действовать как дуновение эола, используя легчайшее, самое косвенное давление, такое, как попытка спровоцировать сон, который, мы надеемся, наш избранник назовет пророческим, если вероятное событие действительно произойдет. На печатной странице слова «вероятное» и «действительно» следует тоже набрать курсивом, чтобы показать легкое дыхание ветерка, наклоняющее эти буквы. Мы нуждаемся в курсиве в отличие от авторов детских книг, хотя куда нам до их причуд и странностей!

Земной путь не прямолинеен, он похож на кружение в маскарадных одеждах вокруг собственного «я»: так овощи из нашей первой книжки с картинками окружали мальчика во сне — зеленый огурец, синий баклажан, красная свекла, картофелина-папа, картофелина-сын, по-девичьи тонкая спаржа и, ой-ёй-ёй, многие другие, их хоровод ускоряется и ускоряется, постепенно превращаясь в полупрозрачное кольцо полосатой раскраски вокруг мертвого персонажа или планеты.

И вот еще чего нам не стоит делать: объяснять необъяснимое. Кое-кто из смертных привык жить с тяжелым вывихом, предположением, что «реальность» — это не более чем «сон». Но было бы еще чудовищней, если бы ощущение сходства сна и реальности оказалось тоже сном, со встроенной в него галлюцинацией! И все же следует помнить, что нет миража без горизонта, как не бывает озерца без замкнутого контура прочной земли.

Мы обнаружили, что не можем обойтись без кавычек («реальность», «сон»). Поистине значки, которыми Хью Персон и сейчас испещряет поля корректуры, имеют метафизический и зодиакальный смысл! «От праха к праху» (мертвецы — народ компанейский, это по крайней мере ясно). Пациент одной из психушек, плохой человек, но хороший философ, будучи смертельно больным (жуткая фраза, которую не вылечишь никакими кавычками), записал в «Альбоме лечебниц и тюрем» Хью (разновидность дневника, который тот вел в эти кошмарные годы): «Принято считать, что человек, удостоверься он в существовании жизни после смерти, решил или оказался бы на пути к решению загадки бытия. Увы, две эти проблемы не обязательно сопряжены или связаны».

Прервем дальнейшее обсуждение на этой диковинной записи.

Чего ты ждал от своего паломничества, Персон? Лишь зеркального повторения старых пыток? Сочувствия от старого камня? Принудительного воссоздания невосстановимых пустяков? Поисков утраченного времени в самом прямом смысле этих простоватых переводных стишков «Je me souviens, je me souviens de la maison o`u je suis n'e» [20] или поистине прустовского обретенного времени? Он не испытал здесь ничего (только один раз во время последнего подъема), кроме скуки и горечи. Что-то другое заставило его вернуться в унылый, скучный Витт.