Чтение онлайн

— Одну минуту, Командующий. Я хотел бы обсудить вопрос о моём повышении.

— Не начинайте, Эдвард, прошу вас, — вздохнул Джаму.

— И всё-таки, если позволите… Я состою в «Аримаспи» уже больше трёх лет. На примере дела с Крамаровым вы могли убедиться, что мозги у меня работают неплохо. Карьера как таковая меня не интересует, — то есть, интересует, конечно, но в неменьшей степени я заинтересован и в благополучии Таблицы. Я могу быть более полезен этому городу!

— Я понимаю вас, Эдвард, — мягко заметил Командующий. Взгляд его рассеянно блуждал по поверхности стола. — Но вы же умный человек и сами должны сознавать, что с вашим наследством и с вашей биографией…

— Иными словами, вы намекаете, что я навсегда останусь для города человеком второго сорта?

Джаму кисло поморщился.

— Ну, зачем же так резко? Город нуждается в таких, как вы, ответственных и бескорыстных…

— …Сборщиках слухов? Звучит как «сборщики падали».

— Не передёргивайте, Риомишвард. — Голос Командующего зазвучал более жёстко. — Ваша работа подходит вам как нельзя лучше. Не понимаю, что вас не устраивает. Или всё дело в ограничениях, а?

— Нет, — угрюмо пробормотал Эд. Интересно, врал ли Трясуто? Или Джаму действительно ценит своего неблагонадёжного экс-авгура… в определённой должности, на определённом месте?

— Конечно, это непросто, — тут голос Командующего вновь лицемерно помягчел, — враз лишиться всех авгурских привилегий. Но, во-первых, таковы условия. Вы добровольно приняли их, когда нанимались на службу к нам. А, во-вторых, в Таблице всё равно нет будущего, за которым вы могли бы подглядывать. Всё наше будущее сосредоточено в Святой Машине. А подглядывать за Ней… ну, это как-то некрасиво, не находите?

Эда подмывало спросить, какое дело Машине до того, кто за ней подглядывает. Но благоговейные ноты в голосе Командующего отбивали всякую охоту к ответной аргументации. Возражая, можно нарваться на кое-что и похуже отповеди. Напороться на ту же бездну, которая убила эмпата Крамарова.

— Итак, повторяю: нет, нет и ещё раз нет! — категорическим тоном резюмировал Джаму. — Вы нужны нам на нынешнем своём посту! Кстати… вот вам новое дельце, свежайшее. В автопарке Юго-Запада по субботам и четвергам играют какую-то странную пьесу. Прямо в автобусе. Пьеса о будущем, так что это, несомненно, придётся вам по вкусу. Речь идёт о каком-то Спящем и… о какой-то девочке, что ли… Я, право, не вникал в детали.

— Вот как? — заметил Эд. — Ну что ж, могу сказать вам как эксперт: эта пьеса не представляет опасности для Трансурановой Церкви.

— Откуда вы знаете? — встрепенулся Джаму. — Вы её уже видели?

— Нет, — странно усмехаясь, ответил бывший авгур, — но этого и не требуется. Дело в том, что я сам её сочинил. Много, много лет тому назад…

Некоторые люди любят ездить в общественном транспорте. Перемещение из одной точки в другую действует на них гипнотически: равномерные колебания убаюкивают, и человек впадает в состояние, близкое к трансу. Вы не спите, но и не бодрствуете, ваши биоритмы дают внезапный сбой, и начинает казаться, что окружающее вас время застыло — или, хуже того, движется по кругу. И тогда до вас отчётливо доносится тиканье ваших собственных маленьких часов — таких, которые каждый носит внутри себя. Когда перемещение в пространстве теряет смысл и вы словно бы повисаете в воздухе, только они способны наделить значением то, что происходит.

В молодости Эду безумно нравилось это чувство внетелесности — оно на краткий миг делало его неподвластным реальному миру. С ощущением собственной призрачности ассоциировался вечерний автобус. Автобус съезжал с одного пригорка, чтобы взобраться на другой; на полпути он исчезал в ложбине, и каждый раз студент Риомишвард вытягивал шею и нетерпеливо ждал, так сильно напрягая зрение, как будто существование всего этого маршрута вкупе с пассажирами и водителем зависело только от него. Свет фар ярким мазком возникал на вечернем небе за мгновение до того, как сам автобус всползал на горку. А каким безопасным убежищем казалось урчащее тёплое чрево машины! Может быть, поэтому в задуманной Эдом пьесе автобус занял центральное место. Действительно, он был таким же полноправным членом спектакля, как и живые актёры.

Но в том месте и времени, где происходило действие пьесы, не было ни влажных ветров, ни бесконечных дождей. А были там глинистые, потрескавшиеся равнины, обезвоженные и почти лишённые жизни. Стоя на расцвеченной неоном остановке и следя за тем, как автобус-театр неторопливо движется по дальнему отрезку кольца, Эдвард вспоминал о тех видах с грустной усмешкой. Под этим небом, среди этих игрушечно-пластмассовых стен никакая пьеса не могла оставаться прежней. По законам Мнемы она прочно была впаяна в окружающую, серую и мокрую реальность. Только он, автор, обладал правом выбора, шансом сличить эту реальность с тем набором картинок, которые жили в его голове. Впрочем, не такова ли судьба почти всех литературных творений? Вступив на это поприще, а затем скоропостижно покинув его, Эдвард стал лучше понимать глубинные мотивы писателей. Каждый из сочинителей прошлого норовил затянуть читателя как можно глубже в свой собственный воображаемый мир. Все их приманки и приёмы отвечали этой, зачастую не ясной для них самих, но необратимо притягательной цели. Цель надёжно затуманивали отработанные до автоматизма уловки охотников, стерегущих свою добычу. Ведь если бы они ясно сознавали, что толкает их на все эти душевные труды и заставляет подолгу мучиться над каждым словом, они бы, пожалуй, более здраво оценивали собственные возможности. Они бы заметили, бедные трудолюбивые писаки, что почти всякое литературное произведение рано или поздно становится для его создателя крахом, фиаско, а то и проклятием. Немногие счастливцы избегли этой участи. Самые же прозорливые, испытав свои силы, навсегда бросали писать.

Эдвард бросил писать по другому поводу: в его творениях было слишком мало вымысла и слишком много правды, которая обывателями принималась за полёт фантазии. Это не отменяло того факта, что сам по себе, из головы, он выдумать ничего не мог. Да и, кроме того, наступали такие времена, когда слово «авгур» превращалось в ругательное, а за распространение опасных идей, замаскированных под литературу, можно было лишиться жизни. Или, хуже того, рассудка. Именно в этот период он порвал с Оксидами и поступил на службу в ТЦ. Риомишвард знал, что бывшие товарищи не простили ему предательства. Возможно, только Цезий заподозрил нечто иное. Но у Цезия после серии последних неудач и своих забот был полон рот; куда ему разбираться в глубинных мотивах Эдварда. «Впрочем, жаль, — как всегда, усилием воли вытаскивая себя из прошлого, подумал Эд. — Жаль, что так и не удалось поговорить серьёзно».

Всё это случилось три с лишним года назад, а сейчас Эдварда тревожили совсем другие ощущения. Каждый день он чуял, что приближается к своей заветной цели, но в то же время над ним сгущалась какая-то неясная туча. Страх перед возможной катастрофой заставлял его осторожничать больше обычного, и временами он начинал опасаться, что именно это въевшаяся привычка помешает ему в решающий момент вести себя правильно. Дело Крамарова как бы уточнило страх Эдварда, из всеобъемлющего превратило в точечный, но в то же время усилило его до последней степени. Он начал плохо спать по ночам и всё терзался, нащупывая под подушкой свою главную улику: «Предъявить или не предъявлять её в «Аримаспи»?»

По крайней мере, хотя бы в этот вопрос внесена ясность. Сегодняшний разговор с Командующим был единственным шансом. Рубикон перейдён. Эдвард глубоко глотнул сырого воздуха и, отгородившись полой плаща, вытащил из внутреннего кармана полинялый пластиковый квадратик извещения. Извещение было адресовано эмпату 3-го ранга Г. Крамарову. Ему предписывалось не позднее 2-го апреля явиться по адресу: Вторая лаборатория, бокс 9-0-9, для профилактического сканирования психики и синта. В случае неповиновения он автоматически лишался всех своих званий и привилегий. Не сказать, чтобы их было много: эмпаты третьего ранга допускались на закрытые этажи Башни только в экстраординарных случаях. Однако Крамаров не пришёл на сканирование, не стал он и дезертиром, добровольно избрав путь, ведущий к гибели. Почему он предпочёл такой исход? Знал ли он, что ожидающее его будущее окажется горше и страшнее смерти? Вот какие вопросы терзали Эдварда.

Его вернул в реальность шорох подкатившего к остановке транспорта. Двери раскрылись, выпуская наружу толпу зрителей. Похоже, автобусный спектакль подошёл к концу. Эдвард вздрогнул, когда вслед за зрителями на тротуар выбралась четвёрка лилипутов — пара женщин и двое мужчин. В своих прозрачных плащах с капюшонами, под одинаковыми детскими зонтами они напоминали группу сказочных гномов. Последней из салона появилась девушка, и Эд вздрогнул вторично, когда она подняла от земли знакомые тёмно-синие глаза. Похожие он каждое утро видел в зеркале во время бритья. Эд инстинктивно попятился в тень; девушка, заметив его, вспыхнула, замешкалась и поспешно сдёрнула с головы длинный, светло-русый парик. Под париком она была темноволосая, коротко стриженная. Эдвард, пересилив себя, поднял руку в братском приветствии. Но девушка помрачнела ещё больше. Бросив лилипутам несколько тихих слов, она поспешила навстречу.