Чтение онлайн

Я тоже сел, спустив ноги с постели. И молча ждал продолжения.

— Алекс Бор, — провозгласил он после паузы. — Один из немногих свидетелей Изменения, уничтожившего Купол-1. Это первое. Человек, который дважды наталкивался на Серебрякова. Все спецслужбы его ищут, а находит Бор. Это второе. — Он начал загибать свои длинные желтоватые пальцы. — Ещё он водит дружбу со странным, нетипичным огом. Скажу по секрету, — тут Кобольд театрально понизил голос, — что именно этого ога Фабрика жаждет, как манны небесной. Знаешь, почему? У них всё производство простаивает из-за этого. Оговоды страстно надеялись увидеть его среди тех трёхсот пятидесяти пяти, которым удалось вернуться на родину. С моей помощью, прошу заметить… Но вышла осечка. Ты не представляешь, как они виляли из стороны в сторону! Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы вытянуть из них это жалкое признание. Столько шума из-за одного-единственного ога, а! Не припомнишь, какой код стоял у него на одежде?

Он замолк и смотрел выжидательно. Я неохотно промямлил:

— АКУ-3000.

— Именно! — Кобольд хлопнул в ладоши. — Он самый и есть. Протагонист третьей серии. Стало быть, всё это время главная деталь Фабрики хранилась у тебя в комнате. Какой там пункт по счёту? Уже третий? Так сказать, на десерт. Знаешь, о чём я начинаю думать? «Что-то мы тут упустили». И даже: «Странно, что такой ценный кадр работает не у нас».

— Спасибо за комплимент, — сказал я, чтобы чем-то заполнить новую паузу, — но мне…

— Это не комплимент, — перебил он. — Это инстинкт самосохранения. Совпадения — всегда повод насторожиться. А ведь есть ещё и четвёртый пункт. Вишенка на торте. И называется он: «Алекс Бор — звезда Арены». Человек, который боролся с призраком Отца-Основателя, — и одержал победу. Звучит, а?

Весь этот фарс, если копнуть поглубже, становился не только глупым, но и опасным. Я спросил:

— Вы никогда не работали журналистом? Они такие заголовки штампуют нарочно, но вам-то зачем?

— А, пардон, увлёкся, — ответил он. — Это флюиды нашего мэра — вот кто был плодовитым писакой. — Прервав объяснения, Кобольд окинул меня тяжёлым оценивающим взглядом. — А ты поборзее, чем кажешься. Вон, даже тявкать осмелился…

— Пытаюсь понять, чего вы от меня хотите.

Тут он опять широко улыбнулся.

— Ну, это как раз просто, Бор. Сотрудничества.

План Кобольда был примитивен, однако вполне отвечал здравому смыслу: из всех, кто мог безболезненно извлечь ога из саркофага, я имел самые высокие шансы. На меня нацепили биобраслет — пропуск в филиал Второй Лаборатории — и отпустили восвояси. С тех пор прошло уже четверо суток — и каждый день я спускался в подземное помещение с толстыми бетонными стенами, и тщетно взывал к Афидману. При входе всегда дежурил вооружённый охранник; изредка я натыкался на лаборантов Лакмуса, ведущих какие-то свои наблюдения. Я пытался заговаривать с ними, но получал односложные, равнодушные ответы. «Как вы думаете, что он чувствует внутри своего саркофага? — допытывался я. — Видит ли он нас?» — «Мы не уполномочены отвечать», — повторяли они голосами роботов. Но я всё-таки выяснил, что статус-кво биоткани поддерживают при помощи питательного раствора — каждые пять часов он автоматически распылялся по комнате. В целом, это было полностью защищённое помещение с замкнутым циклом обслуживания. За прозрачную стену никого не пускали. Даже мой голос, прежде чем достичь ога, проходил сквозь микрофон и динамики.

Устав от монологов, я разглядывал саркофаг. Он был твёрдый, коричневато-оранжевый, как обожжённая плитка, но более гладкий и плотный по своей фактуре. В верхней части однообразие поверхности нарушали волны завитков, похожих на растительный орнамент. А чуть выше по центру проступали очертания рук и лица.

У древних мертвецов руки крестом покоились на груди, но руки ога, судорожно прижатые к телу, выражали страх и беспокойство. Пальцы сплетались под подбородком; ладони, повёрнутые книзу, словно бы защищали горло. Маска его лица играла со мной злые шутки. Я изучил её до мельчайших чёрточек, но общее выражение ускользало. Игра эмоций на этом лице зависела от угла обзора, и проступившая жалоба могла вдруг смениться паникой или даже каким-то странным, диковатым торжеством. И чем больше я смотрел, тем меньше она напоминала живого Афидмана.

Вечером четвёртого дня, покинув неуютный подвал, я был осенён внезапным воспоминанием. Земля, такая холодная и сырая после затяжного дождя, запах прелых листьев и маленький чёрный кокон у подошвы моего ботинка. Кто-то назвал его «куколкой». Так я узнал, что гусеницы и бабочки — одно и то же. Но чтобы из гусеницы получилась бабочка, надо оставить её в покое. Потому что дни, которые она проводит в коконе, — это неприкосновенное время ожидания. Его нельзя сократить. Невозможно обмануть природу.

Афидман окуклился как гусеница, думал я, выходя на улицу. Если это природный процесс, то сейчас он переживает процесс распада и все мои старания бесполезны. Я не смогу раньше срока выманить его из кокона. Но Афидман ведь не гусеница, он — тля. Тля не способна превратиться в бабочку. Или способна? Гусеница, тля — это ведь только метафоры. Что на самом деле происходит под оболочкой кокона? Трансформация тела или рождение души?

Вечер был синим, свежим, сырым. Город отдыхал в перерывах между ливнями, и на его отмытых до блеска тротуарах полыхали перевёрнутые свечи фонарей. Возле подошвы моего ботинка плескалась огромная лужа, а в глубине под ней залегла невидимая твёрдая куколка. Надёжно защищённая своим толстым покровом, она в то же время выглядела ужасно беспомощной. Её окружали сырость и безмолвие, темнота и неподвижность.

В кармане прожужжал телефон. Я машинально открыл новое сообщение. Оно оказалось от Зенона. «Мы ждали тебя до последней минуты, но автоколонне пора выезжать. Остаёшься за главного. Колонна Оодзи вернётся послезавтра. Приписка от Джон-газа: будь пай-мальчиком и не буянь!» Мои губы сами по себе растянулись в улыбке. Все эти дни, чувствуя вину и неловкость, я намеренно избегал соседей по общаге. Сторонился их общества до тех пор, пока взаправду не начал ощущать себя изгоем. Я знал, что трещина моего добровольного одиночества опасно углубляется, но раз запущенный процесс остановить было трудно, и меня продолжало нести куда-то прочь от товарищей. Так, во всяком случае, мне казалось, пока я не прочитал послание от шефа. Взбодрившись, я зашагал домой. Но на подходе вспомнил про дезертира, свободно гуляющего по городу, и моё настроение снова испортилось. На улице стемнело; лязгая ключами у входной двери, я бросал по сторонам настороженные взгляды. На пороге помедлил, изучая прихожую, — обуви на полу заметно убавилось, и плащи уже не окутывали вешалку несколькими слоями. Я тщательно закрылся на все замки. На опустевших этажах царили сумерки и непривычное безмолвие, только из комнаты Перестарка падала тонкая полоска света. Я заглянул в узкую щёлочку: старик мирно спал, полулёжа в кресле и равномерно похрапывая. Мне стало немного легче. Лишь словив себя на этом глупом облегчении, я удивился по-настоящему и поспешил проверить свои чувства. Их было много, слабых и мимолётных, но надо всеми главенствовал страх. Внешне он выглядел как страх перед конкретной личностью — перед Ремом Серебряковым, который выскакивал отовсюду нежданно-негаданно, но в основе лежал куда более древний и стойкий ужас, вызванный утратой безопасного убежища. Да, выражение «мой дом — моя крепость» в отношении общаги уже не работало.

В таком состоянии начинаешь шарахаться даже от собственной тени, и я помедлил, прикидывая, спускаться ли мне на общую кухню за бутербродами, или сразу укрыться у себя. Победили голод и досада. И всё-таки, когда тренькнул дверной звонок, сердце моё ухнуло и покатилось вниз. Оно ещё колотилось как бешеное, когда я слетел к подножию лестницы.

Непрошеным визитёрам мало показалось электрического сигнала — с той стороны донёсся негромкий, но настойчивый стук.

— Щас! — огрызнулся я, взявшись за язычок защёлки. — Кто там?

Спросил я, скорее, для проформы, ибо рассудил, что так бесцеремонно ломиться в общагу в это время суток может только хороший знакомый. Я не удивился бы, услышав голос Эдварда. Но после томительной паузы прозвучало совсем другое имя: Тимур.

Он был всё такой же смуглый и дружелюбный, этот Тимур Акимов, и только изменившийся цвет формы да нашивка на рукаве напоминали, что я имею дело с легионером. Всегда имел, мысленно поправился я, поскольку этот парень был подсадной уткой. И я уставился на него с невольной враждебностью.

— Не смотри так, — он примирительно вскинул руки. — У тебя своя работа, а у меня своя.

— Значит, ты пришёл по работе? — Я намертво приклеился к порогу, чтобы он не вздумал войти.

— Да нет же, — Акимов фыркнул, но смешок получился натянутым. Метнув косой взгляд внутрь дома, он быстро спросил:

— Ты один? Держишь оборону?

Я еле удержался от кивка. И, помедлив, ответил:

— С чего ты взял?

Улыбка сползла с его лица. Тимур попятился в полумрак с продольными водяными полосками.