Чтение онлайн

Какая-нибудь конкретная часть города? Адрес? — Просто в общих чертах, Фалько. Она села на осла и поехала позади меня, пока я объезжал улицы. Я ищу скопления людей в дверных проёмах. Если есть рабы или другие бродяги, попавшие в беду, я присматриваю за ними там, если могу, или отвожу их обратно в храм, где мы сможем о них как следует позаботиться.

«Носитель смерти». — «Прошу прощения?» — Я имел в виду Зоила, человека-призрака, который бродил по Аппиевой дороге. — «Зачем кому-то называть Веледу — или тебя — носителем смерти?» — «Без причины…» — возмутился Зосиме.

«Если только он не был пьян или не сумасшедший». «Беглые рабы видели Веледу с тобой...» «Дидий Фалько, я известен своей благотворительной деятельностью. Пользуюсь уважением и доверием. Рабы не всегда принимают помощь, но они понимают, зачем она предлагается. Я в шоке от твоего предложения!»

«Однажды ночью, — вспоминал я, игнорируя риторику, — я видел, как кто-то с ослом приближался к человеку возле Капенских ворот. В дверном проеме лежал бродяга. Мертвец».

«Я хожу в ту область», — сухо призналась Зосиме. Она не призналась в инциденте с трупом. Однако у неё было такое же телосложение, как у человека в капюшоне, которого я видела. Теперь я жалела, что не дождалась, чтобы увидеть, что этот человек сделает, когда обнаружит тело. «Если он действительно был мёртв, то наш храм ему уже не поможет. Мы организуем похороны для пациентов, которые умирают, находясь с нами на Острове, но мне не рекомендуется привозить домой трупы». То, как она сказала «не рекомендуется», подразумевало ссоры с руководством храма. Я могла представить Зосиме проблемной сотрудницей. Я чувствовала, что в храме были конфликты из-за её ночных добрых дел. Люди там, особенно её начальство, пытающееся сбалансировать бюджет, могли не одобрить активный поиск дополнительных пациентов — пациентов, у которых, по определению, нет ни денег, ни любящей семьи или хозяев, которые могли бы внести свой вклад в финансирование лечения.

«Ты абсолютно уверен, Фалько? Человек, которого ты видел, был просто неподвижен, спал…» «О, я знаю, что такое смерть, Зосиме». Она пристально посмотрела на меня. «Полагаю, что знаешь». Это был не комплимент.

XXX

Доносились отдалённые звуки. Крики восторга возвестили, что отец Елены, сенатор, должен был приехать и быть окруженным толпой моих дочерей. Камилл Вер понимал, каково быть дедушкой: с беззастенчивой любовью и множеством подарков. Он никогда толком не знал, что делать с Фавонией, угрюмой, замкнутой девочкой, живущей в своём мире, но Юлия, отличавшаяся более открытым характером, была его радостью с самого рождения. Каждый раз, приходя, он учил её новой букве алфавита. Это было очень кстати. Через десять лет, когда она увлеклась любовными поэтами и глупыми романами, я мог его в этом винить.

Я отпустил Зосиме, всё ещё чувствуя, что она знает гораздо больше, чем говорит. Было приятно увидеть свёкра, но обед мы сделали коротким. Он вернулся прямо от пленённого сына и ещё не успел сообщить о визите к Юлии Юсте и Клавдии.

«Мне нечего сказать. Мои сыновья никогда не испытывают проблем с досугом, будь то вынужденный или нет. Заключённый развалился на подушках и читает. Он хочет, чтобы я прислал ему греческие пьесы». Когда-то Юстин питал страсть к актрисе.

Мы все были встревожены, хотя по сравнению с тем, в каком он сейчас был состоянии, это казалось обычным пороком. Я действительно задавался вопросом, не блеф ли его нынешняя преданность литературе, чтобы усыпить бдительность Шпиона, но на самом деле все Камиллы были начитанными. «У его хозяина не такая уж богатая библиотека. Должно быть, подкупают другими благами… К счастью, Анакрита я не видел». «Для тебя?» «Для него!» — прорычал Децим. «Может, попробовать подкупить его?»

Елена предложила, перенимая неожиданно циничный подход отца. «Нет, мы будем придерживаться римских добродетелей: терпения, стойкости – и ждать удобного случая, чтобы избить его в какую-нибудь тёмную ночь». Предполагалось, что это будет моя позиция. Интересно, как Анакрит смог так легко свести даже порядочного, либерального человека к более грубой морали. У нас с Еленой тоже были планы, и как только мы смогли вежливо оставить её отца (который так увлекался внуками, что даже вставал на четвереньки, играя в слонов), мы отправились на виллу Квадрумата.

«Твой отец играл с тобой и твоими братьями в слонов, Хелена?»

«Только если мама благополучно покидала дом, находясь на долгой встрече с почитателями Доброй Богини». Юлия Юста поддерживала великий женский культ, где мужчины были ритуально запрещены, а дома она держала сенатора на месте. Или так он представлял. Его жена, конечно же, была матроной безупречного, величественного вида. «Когда папа был в Сенате», – смутила меня Елена.

«Иногда мама присоединялась к нам, когда мы резвились».

Я моргнул. Это было трудно представить. Это показывало разницу между домом сенатора и домом бедняка, в котором я вырос. У моей матери была…

У неё никогда не было ни времени, ни сил на игры; она слишком много работала, чтобы сохранить семью. Мой отец был человеком драчунов, но всё это резко закончилось, когда он нас бросил.

Мне было интересно, как всё устроено в доме Квадруматов. Они были настолько богаты, что, наверное, наняли пятнадцать рабов только для того, чтобы присматривать за двумя четырёхлетками, бросающими мешочек с фасолью.

Это похоже на бред, но это может иметь отношение к смерти Скаевы.

В таком доме молодой человек никогда не оставался один. Уборщицы, секретари, камердинеры, мажордомы следовали бы за ним на каждом шагу. Если бы Скаева искал встречи с Веледой, он бы встретил её среди рабынь, приносящих ему закуски и напитки, миски с водой и полотенца, письма и приглашения. За любой встречей наблюдали бы флористы, наполняющие вазы прекрасными зимними цветами, и, конечно же, флейтист. Если бы Грациан Скаева когда-либо захотел по-настоящему интимного свидания, ему пришлось бы привлечь к нему внимание требованием уединения.

Неудивительно, что его зять, Квадруматус, уверял меня, что Скаева так хорошо себя ведёт. Никто не смог бы флиртовать в таких условиях. Это свело бы меня с ума.

Возможно, Скаева и сам был расстроен. Возможно, когда он обратился к своему врачу Мастарне, якобы из-за рецидивирующего катара, его болезнь на самом деле была проявлением недовольства личной жизнью.

«Ему было двадцать пять!» — усмехнулась Елена, когда я озвучил эту тонкую теорию. «Если бы он был в отчаянии, он мог бы познакомиться с массажистками в банях. Или жениться! К тому же, — сказала она, — такой мужчина открыто спит с рабыней, или с несколькими, и не думает, что это как-то влияет на его репутацию». Я посмотрел на неё. «Разве это зависит от того, насколько хорошо рабыня его потом назовёт?»

«Она просто скажет, насколько щедрым был его знак любви или нет», — не согласилась Хелена. Она подумала о чём-то. «Может быть, этот флейтист был его любовником?»

«Это создало бы ему репутацию, которую некоторые не одобрили бы!» Но это был верный довод. «Предположим, флейтист был любовником Скаевы; он пришёл прогуляться, увидел прекрасную Веледу в объятиях своего господина — и в порыве ревности отрубил ему голову».

«Она красивая?» Я притворился глухим. «Чем отрезал ему голову?»

Затем Хелена спросила: «Вы сказали, что на месте преступления не нашли оружия?» — «Острый нож, которым он строгал флейту?» — «Музыкантам из богатых семей не нужно делать инструменты самостоятельно, Маркус. Ему покупали берцовую кость. Всё, что ему оставалось, — это настроить её». — «Как это делается?» — спросил я. — «Продувая её несколько тактов, чтобы согреть дыханием».

Или, если он очень острый или плоский, укорачивают или удлиняют трубы. Некоторые откручивают.

«Вы регулируете их длину до нужной, затем место разрыва можно обмотать вощеной нитью, чтобы сделать трубу герметичной».