Чтение онлайн

Погода сыграла важнейшую роль в войне. Грязь была нашим врагом номер один и как ничто другое подтачивала жизненные силы солдат, особенно зимой. Мороз был нашим другом: он в считанные часы восстанавливал разрушающиеся окопы и боевой дух солдат.

Мой первый поход по окопам в качестве командира бригады был удачным, благословенным морозами, но в тот же день, когда я вышел, наступила оттепель, и в течение двадцати четырех часов все вокруг превратилось в море грязи, в которой люди завязли и едва не утонули.

После моей экскурсии мы приступили к тяжелой подготовке к битве при Аррасе.

Генерал Алленби был командующим нашей армией, он задумал и отвечал за разработку плана сражения. Генерал Алленби обладал широтой взглядов, которая внушала уверенность, и ясностью мысли и речи, чтобы произвести впечатление на других. Он был крупным мужчиной, как физически, так и умственно, с грубыми и диктаторскими манерами, способностью знать, чего он хочет, и добиваться этого.

У меня было несколько встреч с генералом Алленби, и на одной из них присутствовал французский главнокомандующий, генерал Нивель. Моей бригаде была поставлена, как мне казалось, очень амбициозная цель, и я выражал сомнения в ее достижении, когда генерал Нивель заметил: "Если первая цель будет взята, вам будет нетрудно взять свою". Его замечание осталось в моей памяти; он оказался абсолютно прав, и я получил урок психологии.

За день до сражения я поднялся на линию и умудрился расколоть себе ухо осколком снаряда. Я очень беспокоился, как бы меня не вынесло из боя, но меня быстро зашили и не стали задерживать в госпитале.

Ранним утром 9 апреля 1917 года мы добрались до места сбора, где какой-то яркий штабной офицер в порыве рвения решил вырыть траншею, украшенную большой надписью "Зарезервировано для английских мертвецов". Я надеялся, что это не было зловещим!

Когда началось сражение при Аррасе, оно было самым впечатляющим из всех, которые я когда-либо видел: бомбардировка была симфонией для наших ушей, потому что все это происходило с нашей стороны. Наши приготовления и контрбатарейная работа были настолько тщательными и эффективными, что каждое немецкое орудие замолкло, и в течение нескольких часов с той стороны не было слышно ни единого выстрела.

Вскоре после нуля часов к нам начали стекаться немецкие пленные, боевой дух наших войск поднимался с каждой минутой, и любая мысль о неудаче была изгнана. Мы достигли цели, понеся около двухсот потерь, что в те дни было сравнительно немного. Мы могли бы взять гораздо больше пленных и захватить много ценной земли, если бы в нашем распоряжении была только кавалерия, но и так мы видели, как орудия уводят вдаль, чтобы использовать их против нас в другой день.

Вечером начался снегопад, мои люди замерли, и я не мог продвинуть их дальше. Я пошел посмотреть на свои передовые войска и взял с собой одного из штабных офицеров, а вернувшись в штаб, повернулся, чтобы поговорить с ним, но, к своему изумлению, обнаружил, что его там нет. Вернувшись назад, чтобы поискать его, я встретил самое потрепанное явление: он провалился в большую яму от снаряда, полную снега, и с большим трудом выбрался оттуда!

На следующее утро ситуация полностью изменилась: немцы заняли новые позиции, подтянули значительную артиллерию и постоянно обстреливали нас. В конце концов подоспела наша кавалерия, но было уже слишком поздно, чтобы использовать ее.

На следующее утро после битвы я отправился навестить свои войска в Фампу и взял с собой Тони Ротшильда. Это была одна из самых неприятных прогулок, какую только можно себе представить: вокруг нас падали снаряды, а на дороге не было ни души. Очень любопытно, как часто с тех пор я встречаю офицеров, которые говорят мне: "Вы помните нашу встречу на дороге в Фампу 10 апреля? Необычно, что мы с Тони никогда их не видели.

Моя штаб-квартира находилась в подвале, и в тот день к нам на обед пришли различные генеральские офицеры. У нас был замечательный пир, который я никогда не забуду. Только что из "Фортнума" привезли большой паштет из дичи. В завершение мы выпили по бутылке портвейна и отправили наших гостей с теплым чувством сытой уверенности. Уверен, они подумали, что бригада должна быть так же хороша, как и обед.

Король Георг V приехал посмотреть на войска, и я имел честь быть приглашенным встретиться с ним за обедом. После обеда меня позвали поговорить с ним, и он задал мне несколько вопросов. Ответив на все из них, я сказал, что считаю довольно забавным тот факт, что я прослужил в армии около десяти лет, не будучи британским подданным. Его Величество ничуть не развеселился; он выказал крайнее неудовольствие и сказал, что надеется, что я исправил ситуацию. В 1910 году мой отец напомнил мне, что я никогда не был натурализован, иначе мне бы и в голову не пришло, что если бы я служил и воевал в британской армии, то это ipso facto сделало бы меня британским подданным.

Немцы занимали очень сильную позицию на химическом заводе, и нам потребовалось три недели и тысячи жертв, чтобы захватить его. Однажды, выглянув с высоты, я вдруг увидел, как немцы выходят из своих окопов, чтобы атаковать нас. Со мной был мой офицер артиллерийской связи, он сразу же связался с артиллерией, и они включили все, что могли, против наступающих немцев. Успеха не было, и я уже начал беспокоиться, так как гунны были почти в наших окопах, как вдруг залп ударил по ним точно в цель, и оставшиеся в живых повернули и бежали.

Мы получили приказ перебросить бригаду генерала Максвелла. Согласно обычному порядку, бригада должна была занять позиции ночью, но дороги и коммуникации перед химическим заводом подвергались такому интенсивному обстрелу, что передвижение было невозможно без тяжелых потерь. Генерал Максвелл (V.C.) и самый доблестный командир, который впоследствии погиб, предложил нашей бригаде изменить порядок действий и попытаться оказать помощь днем. Это казалось опасной затеей, но доводы Максвелла были настолько здравыми, что я согласился. Мы перебрасывали людей парами, случайно и с небольшими интервалами, не вызывая подозрений у гуннов, и не только успешно справились с задачей, но и не потеряли ни одного человека. Это был хороший пример того, как самый смелый план оказывается самым безопасным, хотя во второй раз он, возможно, и не удался бы.

Однажды один из моих бойцов заметил, что в яме от снаряда за линией фронта что-то шевелится. Выбравшись наружу, он обнаружил немецкого солдата, который лежал там с момента последней атаки за два-три дня до этого. Он умирал от голода, и когда его привели в наши окопы, он съел шесть банок говядины и одиннадцать стаканов газированной воды - и выжил.

Дивизия была выведена из строя для очередной тренировки и откорма, на этот раз для Пашендейла. Нас пополнила 51-я дивизия, одна из лучших боевых дивизий во Франции. Немцы атаковали их в первую же ночь и вклинились в их ряды, но ни один из них не вышел.

Как раз в это время мы имели несчастье потерять генерала Лэмбтона. Он упал во время рубок и сломал себе шею, и, хотя выжил, больше не смог быть солдатом. Он великолепно справился с дивизией и поднял ее боевой дух на высочайшую степень. Другой гвардеец, генерал Мэтисон, сменил его, чтобы вовремя командовать нами в Пашендейле.

Пашендейл - тяжелое сражение, проходившее в самых изнурительных условиях войны. Был конец октября, но месяц выдался суровым и безжалостным, а вся страна представляла собой огромное море злокачественной грязи и воды. Окопы рушились, люди барахтались и тонули в грязи. Противник оказывал самое упорное сопротивление, и его оборона была усилена бетонными дотами, ощетинившимися пулеметами, смертельными для атакующей пехоты.

После нашей атаки мы были сильно потрепаны. Остатки двух батальонов были выведены из строя, и я получил неприятное задание провести еще одну атаку с бригадой, состоящей из нечетных батальонов.

Мой слуга, Холмс, последовал за мной на линию фронта, и когда он прибыл, я впервые увидел, что Холмс выглядит очень потрясенным. Оказалось, что рядом с ним разорвался снаряд, и он с ужасом потерял и мой примус, и мое одеяло.

Во время боя ко мне привели немецкого офицера. Мои люди обвинили его в том, что он стрелял в раненых. Когда я рассказал ему, в чем его обвиняют, на меня произвели большое впечатление его простое достоинство и спокойная манера поведения. Когда он сказал мне, что не способен на такой отвратительный поступок, я убедился, что он говорит правду. Я задал ему несколько уместных вопросов, на некоторые из которых он ответил, а затем предположил, что его люди переживают не лучшие времена. Его реакция меня порадовала, так как он ответил: "Точно так же, как и у вас, сэр". В этой беседе не было ничего особенного, и все же я навсегда запомнил этого молодого немца, потому что в нем чувствовалась искренность и доброта. После его ухода я обратился к своим людям и сказал им, что если бы они увидели, как он стреляет в раненых, то должны были бы убить его там и тогда. Я уверен, что они так бы и поступили, если бы в их обвинении была хоть капля правды.