Чтение онлайн

Учитывая, что мы видели друг друга изо дня в день и за каждым приемом пищи в течение двух с половиной лет, было удивительно, какая тихая гармония царила между нами. Если не считать случайного перенапряжения натянутых нервов, когда наготове был план побега, я не помню ни одной ссоры; имея роскошь собственных комнат, мы могли стратегически отступать, когда нам надоедал вид друг друга. Я не могу сказать, что считаю, что тюрьма оказывает улучшающее или улучшаемое влияние на характер человека, и сомневаюсь, что кто-то из нас стал лучше от этого опыта. Лично я не сделал никаких открытий в своей душе, а тем более в чьей-либо еще, поскольку жизнь в такой тесной близости с себе подобными заставляет человека положительно стесняться близости. Это сокрушительно - сталкиваться с ней каждый день. Мы с Диком О'Коннором были очень близки и во многом являлись противоположностями друг друга, что объясняет, почему мы так хорошо ладили. Думаю, все мои друзья находятся на противоположных полюсах по отношению к мне, поскольку я уверен, что никогда не смог бы вынести никого с моими недостатками.

Хотя сам Винчильяти был для нас горьким разочарованием из-за своей неприступности и неумолимости, сам переезд послужил огромным стимулом и толчком к осуществлению наших планов побега. С того момента, как мы прибыли в Винчильяти, мы больше ни о чем не думали.

Идеи и реализация планов придавали нам изюминку и жизненный интерес, чего не могло сделать ничто другое. Лично мне кажется, что без этой единственной мысли я либо стал бы недовольным, раздражительным и раздражительным, либо достиг бы того состояния апатии, в которое впадаю в больнице, когда после долгой болезни начинаю бояться одной только мысли о выздоровлении и совершенно доволен тем, что остаюсь в постели, желательно навсегда. В тюрьме время шло так же, как и в больнице: часы очень медленно, а недели очень быстро, и нужна была твердая мысль или усилие воли, чтобы не впасть в деморализацию.

Дик О'Коннор был так же увлечен побегом, как и я, и мы с ним обсуждали планы, обдумывали их и мечтали о них, пока, должно быть, у нас не появились контуры. Это действовало как стимулятор не только на наши умы, но и на наши тела, поскольку мы знали, что для того, чтобы воспользоваться возможностью, когда она появится, необходимо быть на пике физической формы.

Я делал несколько упражнений с неохотой, отведя уши назад, но большую часть энергии направлял на беговые прогулки. Дик отнесся к тренировкам гораздо серьезнее и занялся обширными дыхательными упражнениями, демонстрируя такой контроль, что, должно быть, уже более чем наполовину стал йогом.

Первый план, который мы задумали, - это побег ночью.

Итальянцы, не удовлетворившись макиавеллистским планом мистера Темпла, построили еще одну восьмифутовую стену, чтобы ограничить нас еще меньшим пространством, где за нами могли бы легко наблюдать стражники, не опасаясь, что они с нами побратаются. Мы предложили взобраться на эту стену и на цыпочках пройти мимо караульного помещения к подножию лестницы, которая вела на самую высокую часть крепостного вала на дальней стороне территории, где не было часовых. На ночь замок запирался, и мы планировали перебраться через вал и спуститься в ров футов на двадцать ниже.

Для тренировки мы устроили тренировочный курс внутри главного здания с небольшим внутренним двориком, и каждое утро с рассветом вставали и пытались преодолеть препятствия, которые должны были встретиться на пути. К счастью, итальянцы не любили раннее утро, и это был наш единственный шанс быть свободными от них.

Нас было четверо - Бойд, О'Коннор, Комб и я, и нас подбадривали и помогали все остальные, чья очередь наступит позже. Мы поднялись на второй этаж и спустились по веревке, как нам предстояло сделать это на последнем валу. Имея только одну руку, я не мог справиться с ней без посторонней помощи, и сержант Бакстер спускал меня, как он и предлагал сделать для настоящего побега. Бакстер был самым бескорыстным и галантным человеком, всегда готовым прийти на помощь, если это было связано с какой-то опасностью для него самого, и с таким же энтузиазмом следил за нашим побегом, как и за своим собственным. Он был ярым приверженцем тяжелой атлетики, выполнял все гимнастические упражнения и спускал мое тело весом в одиннадцать килограммов и ростом более шести футов, как будто я был младенцем в одеяле.

Однажды утром во время репетиции О'Коннор неудачно упал, впервые попробовав нести рюкзак. Это нарушило его равновесие, заставив его вес отклониться назад, чего он не допускал. Мы беспокоились, не вызовет ли его несчастный случай подозрений у наших охранников, которые все были чрезвычайно проницательны и с жаром следили за нами по приказу нового коменданта, капитана Транквиля, который сменил слишком дружелюбного Монтальто. Капитан Транквилл имел репутацию очень антибританского человека, и все заключенные, кроме меня и О'Коннора, его недолюбливали. У него была угрюмая внешность и очень мало жизнерадостности, но мы с Диком находили его справедливым, хотя и очень строгим, всегда самым вежливым, и нам казалось, что мы ему нравимся, несмотря на нашу национальность.

Наш первый план побега был настолько сложным и запутанным, что мы совершили грубую ошибку, записав его на бумаге вместе с картой, нарисованной Майлзом. Ошибка оказалась фатальной и больше не повторялась, и с этого момента все планы мы держали в голове, а память нас не подводила.

Единственное, что было необходимо для нашего плана, - это сырая и ветреная ночь, когда замок будет скрипеть от призрачных звуков и у нас будет больше шансов пройти мимо караульного помещения неслышно. Не стоит и говорить, что погода день ото дня становилась все лучше, пока нам не захотелось облачка, и мы бегали туда-сюда, как встревоженные куры в поисках капли воды.

То ли наше беспокойство было заразительным, то ли бдительные охранники заметили что-то подозрительное, не знаю, но в один прекрасный день мы сидели после обеда, как вдруг во дворе раздался грохот, послышались отчетливые шаги солдат, и в этот момент в комнату ворвался капитан Транквилл, который приказал всем офицерам собраться в одной комнате, а слугам - вернуться в свои покои. Это был обыск, причем первый, хотя я считаю, что в целях предосторожности обыски следовало проводить периодически.

Приказ гласил, что каждый офицер должен быть выведен отдельно, чтобы засвидетельствовать обыск своей комнаты, после чего он должен был сразу же выйти в сад, не имея возможности общаться с остальными заключенными.

Первым вывели Нима. Его комнату обыскали, а когда ничего не нашли, отпустили на свободу. Каким-то образом он ускользнул от наблюдателей, взлетел по лестнице в комнату О'Коннора, где, как он знал, были спрятаны планы, достал все уличающие документы, выполз по узкому каналу между верхними комнатами и бойницами и, найдя удобную свободную плитку, засунул бумаги под нее. Он снова спустился вниз, выглядя на удивление беззаботным, но не смог сообщить никому из нас эту замечательную новость.

В свою очередь, нас отвели в комнаты и обыскали, но, естественно, благодаря блестящему подвигу Нима ничего не обнаружили, и темп охоты замедлился, а искатели заметно скучали, не получая никаких результатов.

Комендант поднялся на крышу, чтобы понюхать воздух, окинул взглядом красоты сельской местности, поднял голову, увидел над головой возвышающуюся плитку, поднял руку... и достал план. Для нас все было кончено, но, думаю, никто не был так поражен своим открытием, как комендант. Для поисковиков, конечно, это было дыхание жизни, и они практически визжали от восторга, представляя себе скорое повышение по службе и ряд медалей.

На следующий день приехал командир корпуса генерал Чиаппе и прочитал нам всем лекцию об опасности побега. Он был очень приятным человеком; его лекция состояла в основном из сожаления о том, что нас обнаружили, и из этого следовало, что в подобных обстоятельствах он поступил бы так же, как мы.

На этот раз нас никак не наказали, но наложили еще более строгие ограничения, а стены кастелло украсили ярким прожектором, так что мы, должно быть, выглядели как Парижская выставка в торжественный вечер. Нам больше не разрешали надевать на прогулки наши дегтярные наряды; нам приказали надеть полную форму, и нас сопровождало еще больше охранников, пока все это не стало раздражать меня настолько, что я отказался выходить на улицу снова.