Чтение онлайн

Не шевелясь, не перебивая, слушала Замира старуху, вглядываясь в ее светлое лицо с глазами, устремленными вдаль.

— Вспоминаем мы иногда со стариком свою молодость, а что вспоминать? Нечего. Одни бараны да отары. То стужа, то жара, горы да тропинки… Старик, небось, неласково тебя встретил, — не обращай на это внимания, он только с виду сердитый, а на самом деле добрый. Боится, как бы ласковым словом сердца своего не показать. Ты присмотрись к нему, он свою работу знает, не подведет, многому научит. Он сорок лет пасет баранов. Мальчиком-подпаском в этот кутан пришел, много горя мы с ним видели, всего не расскажешь… А пришла наша власть, он себя человеком почувствовал, от всех ему почет, вот и орден за честный труд дали. Ему бы теперь только жить и жить, но смерть сына сердце ему надорвала, больше года болел. Однако, вылечили доктора. И опять он сюда пришел. Не стану, говорит, я силы свои утаивать от родной власти.

Старуха умолкла и, прислушиваясь, повернула голову к двери.

— На водопой их погнали, слышишь?

Она встала и направилась к порогу. Девушка пошла за ней.

На дворе лежали кучи хвороста, кирпич, доски.

— Будем новый стан строить. Приезжал председатель колхоза, говорил, что на днях начнем. Восемь тысяч баранов у нас, а на будущий год обещали удвоить и даже утроить. Ты смотри — их на водопой погнали.

Девушка поднялась на кучу хвороста и замерла в восхищении. Живыми перекатывающими волнами заполнили долину овечьи стада, спускаясь в прохладные ложбины к прозрачным замшелым родничкам.

По вишневой аллее, огибающей новые кирпичные постройки стана, перечитывая на ходу письмо, написанное своему профессору в Ленинград, девушка подошла к прохладному родничку, притаившемуся в тени мшистой скалы.

«Дорогой Иван Александрович! Прошло больше трех лет, как я покинула институт и уехала в горы.

Не скрою, Вы помогли мне первое время удержаться на работе, не впасть в отчаяние, которое, видимо, суждено пережить каждому молодому специалисту с первых шагов его самостоятельной работы. Было очень трудно в обстановке полного недоверия — дескать, девушке не под силу мужская работа.

Долго и терпеливо я завоевывала тот авторитет, которым пользуюсь сейчас в нашем большом коллективе. Старые чабаны упорно стояли на том, что наука ничего не смыслит в производстве овечьих стад и что, вообще, это не дело ученых. Но я всегда помнила Ваши слова: „Авторитет придет, если вы будете любить свое дело так же сильно, как любите свою мать, ребенка, дорогого вам человека“.

Я убедилась в правоте Ваших слов, ибо моих недоверчивых друзей покорила неустанным упорством и тем, что не могла жить без своей работы ни одного дня.

Прошло три года, и я хочу сказать Вам, дорогой Иван Александрович, что не жалею ни о чем. Сейчас наш колхоз „Путь к коммунизму“ имеет девятнадцать тысяч овец. Были и такие весны, когда у нас не погибал ни один ягненок… Тысячи маленьких курчавых теплых комочков. Мне кажется, что среди миллионных стад я узнала бы своих приемышей. Не смейтесь, Иван Александрович, над тем, что о своих ягнятах я говорю, как влюбленная. Ведь я Ваша ученица. Разве Вы меньше влюблены в свою работу?

Я послала в печать статью, так кое-что из моих наблюдений. Может, и пригодится молодому специалисту, только что пришедшему на работу. Прошу Вас, Иван Александрович, написать мне свое мнение о статье… Не забудьте, что Вы обещали приехать на время своего отпуска к нам в Осетию. Уверяю Вас: будет, что посмотреть, особенно людей. Какие у нас люди! Говорят, что этот кутан принадлежал когда-то крупному овцеводу. Чтобы стада не достались их настоящим хозяевам — беднякам, владелец отравил баранту. Старые чабаны и сейчас без возмущения не могут говорить об этом мертвом кутане. Но все это давно осталось позади. Приезжайте, посмотрите: там, где раньше были убогие, пастушьи шалаши, сейчас благоустроенные кирпичные здания. Я теперь очень хорошо, наглядно понимаю, что значит ликвидировать разницу между городом и деревней, между умственным и физическим трудом. И я представляю себе, как будут люди жить при коммунизме. Если бы Вы знали, как я счастлива и как мне хочется всех наших людей сделать такими же счастливыми!..»

Замира подумала: «Надо написать, что я вышла замуж и жду ребенка, что муж мой замечательный человек, лучший тракторист в районе… Нет, не напишу, посмеется Иван Александрович и все сведет к моему личному счастью, скажет: девушка влюблена в мужа, ждет ребенка, и ей все видится в розовом свете. Нет, не напишу. Любовь — это личная жизнь, нельзя смешивать ее с работой. Личная жизнь! Разве может быть у человека две жизни? Люди говорят: личная жизнь — одно дело, а общественная — другое. Так ли это? Нет, надо спросить…»

Замира прислушалась и улыбнулась. Здесь, у родника, она каждую субботу встречала мужа. Он приезжал из тракторной колонны, расположенной в тридцати километрах от кутана. Замира быстро спряталась в небольшую пещеру, где любила отдыхать в свободные минуты. Но, услышав близкий цокот копыт, не удержалась и вышла навстречу мужу.

— Ты опять пряталась? Ведь все равно найду, — улыбаясь, сказал молодой тракторист в синем комбинезоне и, соскочив с коня, нежно обнял Замиру. Ей показалось, что муж чем-то озабочен. Потом ее удивило, что он постригся — она так любила его упрямые густые кудри.

— Без волос ты такой смешной… как маленький мальчик, — ласково сказала она.

— Скоро уборка, на комбайне очень жарко будет…

Она прижала его голову к груди и прошептала:

— Я с каждым днем люблю тебя все сильнее. Скажи, это хорошо или плохо?

— Не знаю, наверное, хорошо, — сказал он, прижимаясь обветренной щекой к ее щеке. — Пойдем к нашему родничку, посидим немного. — Он обнял ее правой рукой за талию и тихо сказал: — Ты была такая тоненькая, тоненькая, а сейчас… Скажи, скоро?

— Скоро, — ответила она, поднимая голову, и он заметил желтоватые пятна на ее усталом лице. — А кого ты хочешь: мальчика или девочку?

— Девочку… похожую на тебя, — сказал он, целуя ее, и усадил на камень у родника, а сам пристроился на земле у ее ног. Замира говорила, гладя его стриженую голову:

— Да, забыла тебе сказать: сегодня сняли первый урожай с моих вишен. Помнишь, три года назад здесь был только серый песок, а теперь целый вишневый сад. Это мой труд, моя гордость.

— А разве я тебе не помогал? Кто саженцы привозил? Кто выпрашивал их в питомнике? Я умолял их, а они надо мной смеялись: на камнях, мол, вишню разводить собирается.

Они помолчали.

— Сегодня, Замира, у нас с тобой важное дело. Как комсорг, ты должна созвать митинг. Весь мир собирает подписи под Стокгольмским воззванием, против атомной бомбы. Мы, советские люди, в этом деле, конечно, должны быть первыми. Наше государство, наш строй, наши люди и личная жизнь каждого советского человека устремлены к миру и к счастью всех людей на земле.

— Вот ты говоришь: личная жизнь. Скажи, как ты понимаешь это? Только перед твоим приездом я думала о том, где грань между общественной и личной жизнью? Я не вижу этой грани.

— Ты права, моя девочка, в нашей жизни этой грани нет, — сказал он. — А теперь пойдем, пора собирать народ.

Он легко вскочил на ноги и протянул Замире обе руки.

Молодой месяц робко дрожал в синей воде родничка. Первые звезды выглянули на небе, и острым снежным холодком повеяло с гор.

…На широкой площадке перед станом, обсаженной молодыми вишнями, собрались пастухи. За столом сидел старший чабан Афако, три года назад так неласково встретивший Замиру. Теперь он с гордостью называл ее «наша Замира». Он часто обращался к ней за советом, делился самыми сокровенными мыслями, говорил, что сожалеет лишь о том, что человеку дана только одна жизнь. «Небось, в коммунизме, на большом пиру забудешь меня помянуть, Замира, а?»