Седьмой сын (сборник)
Шрифт:
К столу подошла старуха, жена Афако.
— Я хочу первая подписаться под этой бумагой, где люди протестуют против войны, — сказала она. Замира подала ей стул, но она не села. Одной рукой она оперлась о край стола, другой сняла с головы черную повязку и бросила ее на землю, как это делают пожилые осетинки в самых торжественных случаях. Пастухи, тесно сидевшие вокруг стола, встали и сняли шапки. Мальчик-подпасок поднял платок и положил на стол. — Я хочу сказать, потому что писать не умею. Пусть мои слова под этой бумагой напишет Замира — ей предстоит скоро стать матерью. Я дочь пастуха, родилась в кутане. И замуж вышла за пастуха, и сына родила в кутане в ту ночь, когда над миром всходило солнце новой жизни, когда Ленин сказал всем пастухам: «Боритесь настанете людьми…» Война убила моего сына, который учился в Москве. Война осиротила Замиру. Я не хочу, чтобы матери оплакивали убитых детей. Я не хочу, чтобы дети оставались без отцов. Я не хочу, чтобы невесты оплакивали женихов, жены мужей, сестры братьев. Я хочу, чтобы дети учились, чтобы каменщики строили красивые дома, чтобы там, где когда-то было горе, всегда светило солнце…
Она взяла лист бумаги и, высоко подняв его, призывно протянула вперед.
К столу, как в час торжественной клятвы, один за другим подходили пастухи и ставили свои подписи…
Небо дрожало синей россыпью звезд. Серебром отливала роса на ромашковых лугах. Замира лежала на спине. Подушка жгла ей голову, и она то и дело переворачивала ее.
— Мне страшно, нана [12] .
Старуха сидела рядом и большой белой рукой гладила ее разбросанные волосы.
12
Нана (осет.) — бабушка, мама.
— Потерпи немного, уже ягнята заблеяли — это к рассвету.
Замира приподняла голову и посмотрела в окно. На темном предрассветном небе большая яркая звезда рассыпала вокруг себя голубоватые дрожащие снежинки.
Тяжело опуская голову на подушку, Замира облизнула сухие воспаленные губы и прошептала:
— Ох, больно мне, нана, трудно…
— Скоро утро, — певуче сказала старуха.
Она опустилась на колени перед кроватью, провела рукой по щекам Замиры, пригладила ее волосы и ровным тихим голосом продолжала, как бы убаюкивая:
— Кричи, милая, кричи, не стесняйся, это право роженицы… Потому и неугасима любовь матери, что ребенок ей в великих муках достается… Скоро утро, повезут тебя в больницу, белую, как снег, чистую, как сама любовь матери. Вспоминаю, как я родила своего сына. Была зима, февраль. В это время, сама знаешь, овцы уже котятся. Лет мне было гораздо меньше, чем тебе сейчас, и рожала я не в белой больнице, а в темном пастушьем шалаше, на соломе, прикрытой войлоком. Теперь у тебя, ма хур, овцы котятся в лучших условиях, чем женщина рожала тогда…
Замира притихла. Медленная певучая речь старухи успокаивала ее.
— … В ту ночь волки задрали овцу и остались от матери два маленьких беспомощных ягненка. Муж принес их в подоле черкески, положил ко мне под одеяло и сказал: «Жалко, согрей». Часто я потом рассказывала об этом сыну, и он смеялся тому, что родился в одних яслях с ягнятами… А теперь времена, ма хур, другие, сказочные времена…
— Ох, нана, трудно мне, — прошептала Замира запекшимися губами.
— Ничего, потерпи, скоро утро.
Старуха подошла к окну и распахнула его.
Предрассветный холод ворвался в комнату. Радостным птичьим гомоном были полны росистые луга. Звенел родничок под горой, и розовый туман стлался над холмами. Тычась теплыми сонными мордочками в мохнатые бока матерей, ягнята нехотя отрывались от них.
Всходило солнце. Горячим золотом переливалось оно в мокрых головках цветов. Приминая высокую росистую траву, стада рассыпались по долине.
— Скоро тебя повезут, — ласково шептала старуха, — старик еще с вечера ускакал, молодым не доверил. До МТС всего тридцать километров, оттуда позвонят в район и за тобой приедут, — говорила старуха, чувствуя под рукой вздрагивающее тело молодой женщины. — Тебе ведь доктора давно сказали, что надо уезжать, а ты до всего жадная, никому ягнят своих не доверила. А вот теперь твоего маленького ягненка принять некому.
Быстро приближаясь, донесся в комнату гул самолета.
— Это за тобой приехали, за тобой.
В высоком утреннем небе сверкнуло серебристое крыло самолета. Машина делала круг перед посадкой. Пастухи запрокинули головы.
— За ней, за нашей Замирой, — радостно говорили они. Тревожна была эта ночь в стане, пастухи не спали, прислушиваясь к каждому шороху в комнате Замиры.
Как гигантский орел, парил санитарный самолет над кирпичными постройками стана. Потом плавно пошел к земле, коснулся колесами влажных головок ромашек и опустился на скошенном лугу. Все побежали к серебристой машине.
— Где роженица? — спросила молодая женщина в белоснежном халате, выходя с носилками из кабины.
Прежде чем проститься с Замирой, старуха тихо сказала акушерке:
— Молодая… Это хорошо. И ты, и Замира, и земля наша, и солнце — все, все молодое, — говорила она, идя за носилками. Во дворе стана к ней подошел муж, только что вернувшийся из МТС.
— Спасибо, спасибо, что поспел, — сказала она ему. Потом повернула лицо навстречу восходящему солнцу, туда, откуда доносился гул удаляющегося самолета, и, широко открыв голубые глаза, тихо сказала:
— Полетела наша Замира навстречу жизни.
— Навстречу жизни, — повторили пастухи…
Два детства [13]
Моему маленькому сыну Алану посвящаю
Белое здание молочной фермы стоит на краю пшеничного поля. Молодые фруктовые деревья двумя рядами окружают ферму. Посреди двора раскинула свои тонкие ароматные ветви алыча. К дереву привязана лошадь. Она лениво вскидывает мордой и шлепает себя по бокам жестким хвостом, отгоняя мух. Длинным, тонким прутиком мальчик лет одиннадцати помогает лошади.
13
Печатается по тексту сборника «Самое родное». Датирован 1950 годом. В фондах литературного отделения Северо-Осетинского музея краеведения хранится черновая рукопись, озаглавленная «У пионеров». В конце рукописи имеется помета: «Дигора. Июль 1947 года». Это один из ранних вариантов рассказа, посвященного данной теме. В нем более подробно был разработан мотив кровной мести, которую, всячески поддерживала реакционная верхушка дореволюционной Осетии. Пользуясь приемом воспоминаний, Е. Уруймагова рассказала историю двух девочек, любящих подруг. Их родители были кровники, и священник церковноприходской школы не разрешал им сидеть на одной парте. Не понимая, почему поп лишает их дружбы, девочки несли в своем сердце горькое чувство. В рассказе вспомнился и другой эпизод: сорок лет враждовали две фамилии, немало страданий принесла им дикая злоба кровной мести. В борьбе с бандами Шкуро кровники примирились. В окончательную редакцию рассказа с некоторыми сокращениями вошел лишь второй эпизод. Замысел произведения о двух кровниках, примирившихся в борьбе с бандами Шкуро, возник у писательницы еще в 1924 году («Новогодняя ночь»). Затем этот замысел по-разному варьировался в повестях «Чинаровая роща» (1934), из которой был опубликован лишь небольшой отрывок, и «Бессмертие» (1935–1936 годы), которая не сохранилась. Об этом см.: Д. Гиреев, «Езетхан Уруймагова». Орджоникидзе, 1959, стр. 12.
Интересные сведения, относящиеся к творческой истории рассказа, приводит в своих воспоминаниях Н. Тихонов. В свое время, будучи в Осетии, он услышал следующий рассказ от одного из местных старожилов: «Революция — лучшее лекарство против кровничества… Я еще помню, как были кровниками Уруймаговы и Такоевы. Это было в Дигоре. Сколько крови было, сколько слез женщины пролили. К чему все, — никто не понимал, думать никто по-другому не хотел, раз так надо по обычаю, убивай и все. Революция иначе заставила думать. Когда Шкуро пришел уничтожить Дигору… все, кто мог носить оружие, встали на ее защиту. И в окопах встретились два кровника — Асланбек Уруймагов и Тембол Такоев. За революцию, за власть Советов сражались и погибли рядом, как герои» (Н. Тихонов. «Пламя Осетии». Журнал «Знамя», 1963, № 9, стр. 77–78).
Чуть подальше, склонившись над огромной лоханью, работница моет бидоны из-под молока, опрокидывая их в специальные деревянные гнезда для просушки.
— Вожатый говорил, что всем прийти надо, — обиженно тянул мальчик. — В поле пойдем сорняки рвать. А я что скажу?
— Так и скажешь, что мать не отпустила, наказала тебя за то, что не хотел помочь. Сиди, все равно никуда не пущу.
Покончив с бидонами, она опустилась на корточки перед маленьким рыжеватым теленком и металлической лопаткой стала счищать шершавые кружочки лишая на его морде. Теленок слабо сопротивлялся.
Во двор вошел невысокий коренастый человек.
— Вот хоть у него спроси, у бригадира, — снова заныл мальчик, — мы к нему должны идти.
— Ты почему здесь? — удивился бригадир. — Слышишь, барабан?
В чистом воздухе летнего утра слышались ритмичная дробь барабана и звонкие детские голоса.
Мы, как буря, грозны в нападенье, И в защите, как стена. Так учила нас война. Наша молодость сильна… Наша молодость сильна.