Чтение онлайн

Но, как ни странно, какой-то частью своего восприятия Кларисса сумела (или захотела?) остаться при этом совершенно холодной и рассудительной, словно со стороны наблюдая и бесстрастно анализируя ту ситуацию, в которой – совершенно неожиданно для себя самой – она оказалась.

Разумеется, само по себе расщепление потоков сознания было достаточно распространеной практикой, доступной любому дипломированному магу, и волшебнице тут же припомнился некий уникум из школы Элементов и Стихий, который был способен управлять одновременно ни больше, ни меньше чем пятнадцатью независимыми мыслетечениями. А уж три-четыре параллельных потока мог вести едва ли не каждый второй магистр. Но сейчас, отдаваясь своему гостю и собрату по магическому цеху, вплетая вместе с ним в музыку сладострастных стонов еще и заклинания, усиливающие наслаждение и наполняющие его новыми оттенками и красками, взмывая к потолку тончайшим облаком истомы и кружась в радужном водовороте стихий – одновременно смотреть на себя самоХ извне и предаваться абстрактному теоретизированию?

Чудны дела твои, Создатель и Владетель! Даже и не подозревала за собой способности на такое безрассудство… Ну что же, будем теперь знать. И иметь в виду на будущее, кстати.

Идя навстречу не высказаному вслух, но обозначенному прикосновением ладоней и подтвержденному яркой мысленной картинкой пожеланию партнера, Кларисса изящным кошачьим движением перевернулась на живот, дугой выгибая спину и открывая мужскому желанию еще б`oльшие глубины своего тела, но параллельное "я" неугомонно продолжало размышлять о том, что же с ней такое сейчас происходит.

С женщинами всё было просто. С той же Энцилией, например – та послушно принимала правила игры, предлагаемые ее старшей подругой, причем старшей, заметьте, как по возрасту, так и по рангу. И в рамках этих правил можно было отдаваться и брать, повелевать и подчиняться, ласкать, целовать и вновь ласкать, опять и снова доставляя маленькие радости и себе, и своей возлюбленной. Но при этом игра всегда оставалась игрой, и после того, как пламя желания стихало, обе спокойно и ненатужно возвращались к прежним "служебным" отношениям. Постель постелью, а дело делом.

Гораздо сложнее с мужчинами. Кларри сходилась с ними легко и ненавязчиво, но столь же быстро приходило разочарование – иногда с её стороны, иногда со стороны мужчины, чаще же всего разочаровывались оба. И в глубине души она уже давно махнула на себя рукой в матримониальном плане, приняв как неизбежность тот факт, что простое бабское счастье супружества и материнства – не для неё. Так что дом ей заменила Обсерватория, а семью – местное сообщество магов, которому Кларисса мало-помалу стала самой настоящей заботливой маменькой.

Но сегодня, здесь и сейчас, она вдруг ощутила себя как никогда желанной, счастливой и… Свободной?

Да, пожалуй, что и свободной. А почему, спрашивается?

Ответ пришел в голову сам собой, но поначалу главной волшебнице великого княжества не понравился. Ну очень не понравился:

А потому, дорогая, что сегодня можно быть слабой. Можно разрешить себе быть слабой.

Здесь, в Вильдоре, все её ухажеры были из числа натуралов. И даже в ту пору, когда сама Кларисса не была обременена ни дворянским титулом, ни высшей магической властью в княжестве, она всё равно оставалась сильнее и могущественнее любого из кавалеров, которому случалось разделить с ней постель, будь тот сколь угодно знатным и титулованным. Причем пользоваться магией, чтобы утвердить свою власть, было совершенно не обязательно – достаточно того, что она в любой момент могла это сделать и оба это прекрасно понимали. Так что волшебнице волей-неволей приходилось сдерживать себя, ни на мгновение не теряя контроля над ситуацией, чтобы ненароком не нанести непоправимого вреда здоровью или рассудку свого партнера случайно вырвавшимся заклинанием. Не говоря уже о том, что не все в этой жизни сводится к постели, а вне ее пределов над Клариссой во всем княжестве не был властен никто вообще, за исключением лично Его Высочества. Который, по-первых, был совершенно не в ее вкусе, а к тому же и сам слегка побаивался прямоты и острого языка своей не привыкшей стесняться в выражениях волшебницы даже в ту пору, когда она еще не была – его же милостью – ни Верховной, ни графиней. Слегка побаивался и предпочитал сохранять дистанцию, благо недостатка в подданных женского пола, способных утолить его сладострастие, не испытывал никогда.

Но сейчас, сегодня ночью, с Нгуеном, столь неожиданно и необъяснимо вошедшим не только в ее жизнь, но и в ее тело – с ним можно было позволить себе всё. Буквально всё, что угодно. И Кларисса – позволила, легким усилием мысли заткнув голос своего рассудка и выпуская вместо него на волю все то женское, или даже попросту бабье, что столь долго хранилось под спудом в глубине ее души, надежно укрытое привычной маской преуспевающей повелительницы стихий, матери-наставницы и светской дамы. А после этого никакой речи о расщеплении потоков сознания уже и идти не могло, а были только полёт и упоение двух сплетающихся тел, упоение и полёт. И больше – ничего.

Лишь под утро, уже засыпая в изнеможении после изнурительных ласк и череды острых всполохов страсти, верховная волшебница все-таки вспомнила про оставшееся незавершенным дело у себя в Обсерватории. И ласково прошептала на ушко медленно приходящему в себя Нгуену:

– Но завтра, милый, мы с тобой Энцилию все-таки обязательно навестим. Там у нее небольшая проблема возникла, несхождение потоков… Хотелось бы, чтобы ты посмотрел свежим взглядом.

….

– А позолоти-ка ручку, бриллиантовый!

Вот только приставучей цыганки и не хватало сейчас Юраю со Зборовским. Времени в их распоряжении оставалось совсем немного: ядовитые пары "гномского серебра" обладали свойством рано или поздно проникать сквозь любую преграду, кроме разве что сплошного стекла. В любой из пяти известных металлов эта загадочная "ратуть" въедалась сразу же, растворяя и поглощая их без малейшего остатка. С тканью, деревом, или глиной она справлялась медленнее, но всё равно справлялась. Юрай, как опытный алхимик, сделал все возможное, чтобы задержать распространение смертоносных испарений: залил поверх текучего металла изрядный слой воды (недаром он позволил тогда кобольдам заполнить сосуд лишь до половины), после чего тщательно заплавил воском все швы между горлом склянки и закрывавшей её пробкой. Но все это были только временные меры, и теперь они со Зборовским стремились как можно скорее достичь того единственно известного им места, где можно было бы наглухо заключить смертоносный металл в сплошную стеклянную оболочку – или, по крайней мере, попытаться это сделать. Ведь уж на что кобольды, равно как и гномы, устойчивее людей к ядам, но одного лишь взгляда на облезшие остатки волос, провалившиеся носы и воспаленные глаза Хайека и его товарищей хватило путешественникам, чтобы оценить всю опасность их нынешней ноши.

К несчастью, зима была уже в полном разгаре, время неумолимо близилось к солнцевороту, и светлого времени в сутках, пригодного для продолжения пути, оставалось все меньше. Только лишь поэтому Юрай со Зборовским и позволили себе задержаться на день-другой в Тремпеле, небольшом городе на берегу Харреаны, чье неторопливое течение разделяло земли Свейна и Альберна. Тем более, что здесь было на что посмотреть. В северных землях круга праздник "Низкого солнца" традиционно отмечали с гораздо большим размахом, чем в Энграме, не говоря уже о тех краях, которые простирались еще дальше на юг – Шахваре и Чжэн-Го. Там главным событием года было празднование "Солнца высокого", в середине лета, а вот Средизимье стоило отмечать как раз в Свейне или Альберне. Тремпеле в этом отношении пользовался всеми преимуществами приграничного городка, притягивая приезжих с обоих берегов реки, из обеих провинций, не говоря уже о гостях из более дальних мест – тех, кто направлялся, например, из Хеертона в Алатырь-город или, наоборот, шел на торговых судах из центрального Вестенланда вниз, к рыбацким поселениям на берегу Северного моря. И поэтому разукрашено, подсвечено и выставлено на продажу здесь было сейчас всё, что только душе угодно – и повсюду, где для этого находилось хоть мало-мальское завалящее местечко. Но главным центром празднества являлась, разумеется, бурмистерская площадь.

Наскоро сколоченные лавки, помосты и торговые будки заполнили её практически полностью – начиная прямо от ступеней ко входу в городской храм Армана и вплоть до располагавшегося, по традиции, напротив от него бурмистерского дома. И вовек не перечесть того товару, которым эти лавки и будки полнились. Здесь были фрейольские медовые коврижки и румяные калачи, которые пекари умудрялись сохранить тёплыми даже на открытом зимнему морозу пространстве, заворачивая свои плетеные короба со сдобой в теплые одеяла. Можно было отыскать здесь и белозерской работы женские серьги из чернёного серебра, и расписные платки асконской выделки, и знаменитые деревянные лошадки – детские игрушки, которыми прославился на весь круг земель сам Свейн. Малоросские вышитые рубахи, баххарские ковры, благоухающие ароматические свечи из Шэньчжоу… В храмовой палатке продавались небольшие статуи обоих богов для домашнего обихода и армитинки на любой вкус, от золотых и серебряных до сплетенных из древесной коры и выжженых на маленьких дощечках, тогда как в магической палатке по соседству вас ожидали амулеты на все случаи жизни и охранные свитки с заклинаниями для входных дверей. Ткачи, по сезону, предлагали теплые шелковые ткани любых расцветок, зато оружейники – луки со стрелами и украшенные чеканкой ножи, причем ремень и чехол для такого ножа можно было купить тут же, у кожевенника за соседним прилавком…

Сгущавшаяся к вечеру темнота не распугивала посетителей, а, наоборот, только раззадоривала их и прибавляла праздничного настроения. Торговцы зажигали всё новые факела и свечи, а народ тем временем разогревался горячим вином, медовухой и сбитнем, которые продавались буквально на каждом углу. Тут же пара фигляров в вывернутых наизнанку кафтанах, напялив на себя еще и высоченные меховые шапки с разноцветными ленточками, без устали веселили народ скабрезными песнями, сопровождая их столь же непристойными жестами, но Юрай на них даже и не оглянулся: его влекло к следующему помосту, на котором забавлял публику ловкач-волшебник.