Чтение онлайн

Какое-то время я хранила в себе мысли об учебе, а потом решила поговорить с мужем. Он поддержал мою идею и сказал, что готов переехать в Колпашево. В том, что он с легкостью найдет там работу, не было сомнения. Оставалось самое трудное: поговорить с родителями, узнать, согласны ли они взять к себе Аду на время моей учебы.

Вопреки моим опасениям они сразу согласились. Мама очень любила Аду и приняла мою просьбу с радостью. Папа тоже не возражал.

Их согласие вызвало потепление в моих отношениях с родителями. Я часто приходила к ним вместе с девочкой, чтобы она привыкала к дому, в котором будет жить, чтобы перемена не была слишком резкой.

Как-то вечером мы стояли во дворе дома – мама, папа и я с Адой. Был приятный летний вечер, корова вернулась с пастбища, и я собиралась доить ее. Маме это всегда давалось трудно, пальцы у нее уставали. Вдруг мы увидели коменданта, энергично шагающего по переулку, по направлению к нашему дому. Я немножко испугалась, потому что никогда не ожидала от комендатуры чего-нибудь доброго. Комендант был в хорошем настроении, постукивал прутиком по ограде и даже насвистывал какую-то мелодию.

Он остановился возле нашей ограды, но не вошел во двор. Сделал мне знак приблизиться и сказал торжественным тоном, показывая прутиком в сторону Ады:

– Ваша дочь снята с учета комендатуры!

– Что значит – снята? – спросила я. – Почему?

– Потому что она свободная гражданка! Статус ссыльных на нее больше не распространяется!

Сказал и повернулся, чтобы уйти. Мы были ошеломлены. Первая свободная гражданка в нашей семье! Может быть, скоро настанет и наш черед? Главная героиня этого события совершенно не осознавала величия момента и удивлялась нашему волнению.

Несколько дней спустя я послала в Колпашевский учительский институт копию своего аттестата зрелости и просьбу допустить меня к приемным экзаменам на отделение математики и физики. Параллельно подала в комендатуру просьбу о разрешении переехать в Колпашево. Мы решили, что Яша подаст просьбу позже, после того, как я сдам экзамены и найду место для жилья.

Со времени окончания школы прошло четыре года. Мне пришлось с молниеносной быстротой повторить учебный материал, освежить свои знания. За четыре года многое стирается из памяти. Но я была настроена оптимистически.

Студенты высших учебных заведений в СССР получали стипендии на свое содержание. Было два вида стипендий: обычная (двести двадцать рублей в месяц) и повышенная (двести восемьдесят рублей). Повышенную стипендию платили тем, кто сдал все экзамены на пятерки. Одна четверка снижала уровень стипендии на целый семестр. Понятно, что мне хотелось получить повышенную стипендию, но я смотрела на вещи трезво: знала, что не могу полагаться на справедливость оценок экзаменаторов и даже на свои знания. Студентам-ссыльным по-прежнему чинили всякие препятствия; да и я сама, после четырех лет, несомненно, забыла многое из того, что нужно знать.

Дядя Илья, который вернул меня в школу и помогал нашей семье в трудные времена, продолжал поддерживать с нами тесные отношения. Мама, с ее гордостью и отвращением к роли «бедных родственников», отказалась принимать от него помощь после минимального устройства жизни семьи. Связь ограничивалась перепиской. Вместе с тем мама считала себя не вправе вмешиваться, если дядя предлагает помощь ее взрослым и самостоятельным детям. В течение двух лет учебы моего брата в институте дядя посылал ему ежемесячно триста рублей. Теперь, когда он узнал, что и я, после не слишком удачного замужества и рождения дочери, поступаю в институт, он был очень рад и обещал мне такую же помощь.

Ответ из института пришел через неделю, и сразу после этого я получила разрешение от комендатуры. Первого августа я должна была явиться на приемные экзамены. Оставалась неделя на приготовления.

Это была неделя волнений и душевной боли. Г-жа Розенберг рыдала, расставаясь с Адой. И я плакала вместе с этой прекрасной женщиной, которая так помогла мне в уходе за дочкой. К врачихе, предрекавшей ребенку смерть, я больше никогда не обращалась – не могла, хотя она и была единственным детским врачом в селе. Но что сделает мама, если девочка заболеет? У нее нет опыта в уходе за малышами, в доме всегда были няни, когда мы с братом были маленькими.

Я с тревогой смотрела на свою маленькую дочку. Правда, она хорошо ходила и даже бегала, говорить начала очень рано, но оставалась худенькой, ее вес отставал от нормы. Она была прелестна, с золотистыми локонами и тонкими чертами лица, но худоба и бледность придавали ей болезненный вид. Что с ней будет? Только безграничная любовь мамы к ней немного рассеивала мою тревогу.

В последние дни перед отъездом мне стало известно, что в поликлинику прибыл новый детский врач. Прекрасно, маме будет к кому обращаться в случае надобности.

Только тот, кто был на протяжении лет лишен права свободного передвижения, поймет мое волнение в момент, когда я ступила на палубу парохода. Расстояние было небольшим, но в условиях бездорожья и отсутствия другого транспорта единственной магистралью движения была Обь, одна из великих рек, которая намного больше знаменитой Волги.

Невозможно было не вспомнить то первое плаванье по Оби, в мае 1941 года, когда мы сидели на полу в грязном проходе, в трюме парохода. Теперь у меня было место в пассажирском отделении, где можно было сидеть и даже лежать. Это было странное ощущение – сидеть вместе со служащими и начальниками среднего ранга и их женами, одетыми по последнему слову местной моды. В то лето в моде были соломенные шляпки, украшенные искусственными цветами, и все дамы носили такие шляпки.

Я должна была прибыть в дом семьи Кац – ссыльных из украинского города Черновцы. Этот город расположен в западной части Украины, которая была оккупирована Советским Союзом одновременно с прибалтийскими государствами согласно договору с нацистской Германией. Дом семьи Кац был в то время также и домом моего брата Иосифа.

В Колпашево, как и во многих городах российской периферии, была одна главная улица, где размещались партийные и государственные учреждения. На этой улице проводились демонстрации в дни официальных праздников – 7 ноября и 1 мая. Остальная часть представляла собой большую деревню с типичными избами и домиками, окруженными огородами, как и в Парабели.

В городе была большая еврейская община, в которой большинство составляли ссыльные из Черновцов. Черновцы, ныне захолустный украинский город, имели великолепное прошлое: этот город был когда-то важным культурным центром Австро-Венгерской империи и назывался Черновиц. Еврейские жители города говорили на прекрасном немецком языке и считали себя элитой европейского еврейства. В ссылке они состязались за это звание с рижскими евреями, тоже достаточно заносчивыми. Это была типичная картина внутренних раздоров между разными группами европейских ашкеназим.

Одна общая проблема, характерная для всякой общины, замкнутой на ограниченной территории, объединяла всех – нахождение женихов и невест для молодого поколения. Одним из мест, где были шансы найти еврейского жениха или невесту, считался учительский институт: туда приезжали учиться молодые люди из разных районов, и среди них немало евреев. В начале каждого учебного года матери девушек были «на страже», стараясь «поймать» кого-нибудь из новых студентов. Приезжие из других мест нуждались в жилье, и матери предлагали им стать квартирантами в их домах. Ведь это намного удобнее, чем жить в общежитии, по шесть человек в одной комнате! Пусть только войдут, думали озабоченные мамы, а затем естественное влечение квартиранта к хозяйской дочке сделает свое дело.