Чтение онлайн

Все остальное Герман устроил по своему вкусу. Поставил в спальне калиброванную под себя кровать с упругим матрацем. Оборудовал квартиру книжными полками под потолок – современными, но в цвет старинной мебели, оставшейся от прежней хозяйки. Кухню обустроил. Герман предпочитал не возиться со стряпней, ел в ресторанах или покупал навынос, но под настроение мог приготовить что-нибудь немудрящее. Пожарить бифштексы, например.

В старинной квартире имелся камин, правда, неработающий. У прежней хозяйки ложе каменного очага было заставлено цветочными горшками. Названий цветов Герман не знал, возможно, это была обычная герань, но она рдела, как настоящее пламя. Смотрелось очень эффектно. Ну а Герману некогда было возиться с цветами, он купил декоративный электрический камин, изображающий тлеющие под пеплом угли, и установил на место цветов. Наверное, это было пошло и безвкусно, но ему понравилось. Он часто включал камин зимними вечерами, сидел и работал на компьютере, поглядывая на мигающие, колеблющиеся красные огоньки.

Наконец он купил отличную, очень дорогую стереосистему, провел колонки во все комнаты и на кухню, чтобы слушать музыку, где захочется. Герман любил музыку. Мама в детстве приучила его слушать Баха и венских классиков, сам он увлекался джазом, на этом и сдружился с Никитой Скалоном.

Вот в эту квартиру и вернулся Герман, расставшись с Катей Лобановой. Первым делом по привычке включил компьютер. На всякий случай. Позвонил на работу и предупредил, что в этот день уже не выйдет, чтоб не ждали, а сам прошел в темную комнату, где у него была устроена кладовка, взял инструменты и задумался: где повесить Катины картины?

Успокаивающий нервы «Натюрморт» он повесил в переделанной под кабинет гостиной с камином, чтобы взглядывать на него почаще, а вот «Отравленное небо» после долгих раздумий поместил в спальне. Почистил и убрал инструменты, вымел оставшуюся после дрели штукатурную крошку, вымыл руки и сел за письменный стол.

«Детка» тем временем загрузилась. Герман вошел в Интернет и нашел клуб «Гнездо глухаря». Большая Никитская… Никогда он там не был. В консерватории бывал, а вот в «Гнезде глухаря» нет. Ладно, раз она захотела в «Гнездо глухаря», будет ей «Гнездо глухаря».

Герман любил авторскую песню, но очень избирательно. В Афганистане невозможно было выжить без Высоцкого. Все слушали, и он слушал, впитывал, запоминал. Сам не зная и не понимая как – из воздуха! – полюбил Окуджаву. Железного Германа эти песни, пропетые негромко, без пафоса, с мягким юмором, пробирали до слез. Он сам себе однажды признался удивленно, что они помогают ему жить в России.

К творчеству Визбора Герман относился с придирчивой разборчивостью. Некоторые песни ему нравились, поражали естественной, не пафосной романтикой, другие казались слишком запетыми и… официальными, что ли. Слова «Мы навсегда сохраним в сердце своем этот край» заставляли его морщиться. У Германа вызывало подозрение все, что одобрялось и допускалось государством. Однако были и такие, что слушал с упоением.

Но больше всех Герман любил Галича. Часто заводил его песни в машине, когда ехал куда-нибудь один. Стоя в пробках, шепотом подпевал великому барду:

Вот так могли бы сказать о себе его деды…

Он обожал военные песни Галича – «Мы похоронены где-то под Нарвой» – и поражался остроумным и злым песням-фельетонам. «Откуда у этого баловня судьбы из интеллигентной семьи такое владение материалом? Лексикой? Блатной, казенно-бюрократической, народной? Откуда это знание психологии «маленького человека»?» – спрашивал себя Герман и не находил ответа.

Он слушал посвященный Янушу Корчаку «Кадиш», цикл песен о поезде с приютскими сиротами, идущем в Освенцим, и ему казалось, что это Галич поет о его родителях, детьми увезенных с Волги в телячьих вагонах, о страшном городе Джезказгане, где летом – плюс сорок, зимой – минус сорок, а весна и осень – по три недели…

На этом Герман мысленно подвел для себя черту. Есть у него три любимых барда и еще один самый-пресамый любимый – и хватит.

Он заказал по Интернету столик в «Гнезде глухаря», посмотрел, кто там в этот день выступает. Какой-то кавказец. Имя и фамилия ничего ему не говорили. Может, позвонить Кате и уговорить ее пойти куда-нибудь еще? Но он телефона не спросил. Можно разыскать в Интернете телефон галереи Этери Элиавы и позвонить… Но Герман решил, что не стоит. В крайнем случае, если будет скучно, они уйдут пораньше. Хорошо, что он повесил картины. Будет предлог пригласить ее к себе и показать, что вот – висят. А там видно будет.

Герман прошелся по квартире и огляделся: чисто ли. Чисто. Но он на всякий случай вытащил пылесос, обработал полы, вытер пыль. Убирать приходилось самому. Не то чтобы Герман не доверял уборщицам, но если кого-то нанять, надо ключи давать… Мало ли что… Вдруг Изольда его тут выследит? Подстережет уборщицу да и отнимет ключи. От нее всего можно ждать.

Правда, в «детку» ей все равно не влезть, доступ закодирован, и код меняется раз в десять дней, но лучше перестраховаться. Герман оборудовал квартиру как неприступную крепость: двойные сейфовые двери, чрезвычайно сложные замки, электронные устройства для обнаружения слежки… Нет уж, лучше он сам будет убирать.

Убедившись, что все в порядке, Герман принял душ и пошел на кухню перекусить. Есть уже очень хотелось. Еще неизвестно, как будут кормить в этом «Гнезде глухаря». Начало в восемь, да пока закажешь, пока принесут…

Он перекусил остатками вчерашнего ужина, взятого навынос в ресторане, и задумался. Принести ей цветы? Без проблем, цветы он купит, но проблемы будут у нее. Куда эти цветы девать? С собой нести? Завянут…

Герман не раз видел в кино, как кавалер подносит даме одинокую розу, а дама потом задумчиво и изящно играет этой розой, сидя за столом. Ему такой обычай казался дурацким. В кино дамы, томно играющие розой в ресторане, никогда не притрагивались к еде. Ну еще бы! Показывать эти прелестные щечки жующими? Эти карминовые губки в крошках? Не годится.

Но Катя, его Катя, была нормальной живой женщиной. Герман надеялся, что она не станет жеманиться и будет есть с аппетитом. Наверняка она сама хорошо готовит. Это… как-то чувствуется. Живет над галереей… Казенная квартира? Неужели она одна? Непохоже. «Я не встречаюсь с женатыми», – вспомнилось Герману. Значит, она не замужем. Была бы замужем, не стала бы так говорить. И кольца нет.

Но что-то в ней есть такое… Ей лет тридцать, может, чуть больше, неужели до сих пор никто к ней не посватался? Герман и раздумывать бы не стал! Она такая милая, такая симпатичная, такая… душевная. Порядочная. Приглашать ее сюда в первый же вечер – безумие. Так можно все испортить. Нет, за ней надо ухаживать, ее надо добиваться. Может, все-таки купить цветы?

Как горячо она рассказывала про Мазаччо и машину времени! Вспомнив об этом, Герман достал книжечку о великом итальянце и решил почитать, чтобы при встрече не ударить в грязь лицом.

Оказалось, что Мазаччо, как и Чимабуэ, – это прозвище. Мало того, прозвище не слишком лестное. Пусть и не Бычья Башка, но Неряха. Герман и сам подумал, что это прозвище, но в духе народной этимологии перевел его как «Мазила». Однако ж нет, выяснилось, что художник, чье длиннейшее подлинное имя он не запомнил, был страстно увлечен искусством и совершенно не следил за собой, на свою внешность ему было наплевать. В чем работал, в том и спал. Отсюда и прозвище.