Чтение онлайн

И еще в книжке говорилось, что на него большое влияние оказал Джотто. Вот и Катя упоминала о Джотто, это Герман запомнил. Он нашел Джотто в Википедии. Там говорилось, что Джотто – основатель итальянской школы живописи и что он «разработал абсолютно новый подход к изображению пространства». Герман просмотрел иллюстрации и испытал полное разочарование. Ему эти картинки ничего не говорили. Плоские, двухмерные, примитивные. Где там новый подход? Что за пространство такое? Надо будет спросить у Кати. А может, лучше не спрашивать? Еще подумает, что он совсем тупой.

Нет, она не такая. Она добрая. Эта улыбка, эти чудные ямочки на щеках… И она по-настоящему любит этих старых художников. Очень интересно будет узнать, что она в них видит. Когда она рассказывает, все становится как-то понятнее… Вот – он уже почти начал любить Мазаччо.

Герман бросил взгляд на часы. Пожалуй, пора выезжать, движение в Москве тяжелое, а опаздывать не годится. Лучше он в машине подождет, если приедет слишком рано.

Катя тоже готовилась к предстоящему свиданию. Она наскоро поела, вымылась, вымыла голову. Уложилась. Как приятно надевать обновки! Катя осторожно натянула новые колготки, черную юбку с живой оборкой и тонкий черный свитер. Может, все-таки сменить лифчик на черный? Нет, черный просвечивать будет. А если оставить бежевый, Герман так и будет весь вечер гадать: надела или не надела? Кате не хотелось, чтобы он думал о ее белье. И все же она оставила бежевый бюстгальтер. Раз Нина сказала, что так и надо, пусть остается.

Так, теперь подведем брови и ресницы… До чего же приятно краситься не просто так, а для кого-то! Тем более для такого, как Герман.

Кате вдруг вспомнился Алик. Когда-то он считался самым красивым мальчиком в классе. И куда это все подевалось? А главное, как скоро! Этери однажды – давно уже – спросила ее, зачем она вышла замуж за Алика. Катя начала оправдываться: была беременна, ребенку нужен отец… Этери хмуро выслушала.

– Я не о том, – прервала она тогда Катю. – Как ты вообще, в первом приближении решила с ним сойтись?

И тогда Катя сказала, что Алик был самым красивым мальчиком в классе. Не одна Катя, многие были в него влюблены.

– Дешевый красавец долго не живет, – назидательно изрекла Этери.

Герман совсем не красавец, но он интересный. Катя взглянула на свой сделанный по памяти рисунок. Чего-то не хватает. Катя, хмурясь, взялась за карандаш. Поздно уже, но она, если не вспомнит, не успокоится. А может, ну его? Скоро она Германа увидит, тогда и поймет. Нет, уже вспомнила. Вот нахмурилась и вспомнила.

Катя пририсовала две как будто навеки залегшие вертикальные морщины у основания бровей и прислонила рисунок к вазе с цветами на столе. Вот теперь сходство есть. Да, он интересный. Такое лицо не забудешь. Правда, есть в Германе что-то неуловимо провинциальное. Небольшой акцент. Он не москвич.

Не признаваясь в этом даже самой себе, Катя Лобанова была убежденной москвичкой и к провинциалам относилась… не то чтобы свысока, но с некоторым снисхождением, что ли. Она ни за что не отказалась бы показать дорогу незнакомому человеку, объяснить, помочь, но втайне невольно гордилась, что она-то дорогу знает.

Она знала, как куда проехать, в какой вагон сесть до центра, чтобы удобно было перейти на «Охотный ряд» или на «Площадь Революции»… И не по длинному подземному переходу, а кратчайшим путем, по эскалатору. Она знала, что где находится, где купить подешевле. Где есть левый поворот, а где нет. Да мало ли мелочей отличает истинного москвича от провинциала!

Катя поднялась из-за стола, спрятала косметику. Жаль, духов у нее нет, по такому случаю хорошо было бы немного подушиться. «Ну, ничего, – утешила себя Катя, – будем держаться стиля «вода с мылом». Говорят, на многих действует неотразимо. Вот и посмотрим». Лака для ногтей у нее тоже не было – могла бы купить, дура! – выбранила себя Катя. И на пальцы надеть нечего. Не только колец, вообще никаких украшений, кроме маленьких золотых колечек в ушах, да и те Этери дала поносить, чтоб уши не зарастали. Все свои серьги Катя продала, пытаясь заделать брешь, пробитую в семейных финансах рулеточными упражнениями Алика.

«Все, хватит, – сказала она себе. – Не буду больше его вспоминать. Только настроение портить».

Она посмотрелась в зеркало. Вроде ничего. Накинуть что-нибудь поверх свитера? А может, вообще его сменить? Поздно. Глаза накрашены, начнешь переодеваться – обязательно смажешь. Ничего, на улице тепло.

На улице и впрямь было тепло. Холодное сырое лето сменилось чудесным, наливным, как яблочко, сентябрем. И все же, думала Катя, поздним вечером… Ей вспомнилось, как однажды она видела по телевизору Беллу Ахмадулину в белом павловопосадском платке поверх черного платья. У Кати тоже был такой платок с цветочным рисунком по белому полю, подарок одной из школьных подружек на тридцатилетие. Она отыскала платок в шкафу и набросила на плечи. Получилось очень красиво.

– Утвердим этот вариант, – сказала она вслух.

Снова посмотрелась в зеркало… Нет, все это никуда не годится. Наряд слишком вечерний, обязывающий. Смотрится отлично, но… как-нибудь в другой раз. Катя быстро сняла шелковую юбку, убрала ее в шкаф и надела сразу полюбившуюся джинсовую. Со всей возможной бережностью сняла шелковый свитер, чтобы не смазать макияж. Что надеть? Бордовый? Слишком теплый. А что тогда? Выбор невелик.

Катя вынула из шкафа в спальне старую джинсовую рубашку, купленную в магазине подержанных товаров. Вещь вполне европейская, утешала она себя, застегивая пуговицы, выглядит прилично, прекрасно подходит к джинсовой юбке. Фасон мужской, но сшито на женскую фигуру, с вытачками, и застежка женская. Для вечера авторской песни – самое то. Рукава можно закатать, а на обратном пути расправить и застегнуть манжеты: будет в самый раз. Может, он набросит ей пиджак на плечи…

Она опомнилась и бросила взгляд на часы. Без пяти семь. Пора.

Катя взяла свою новую сумку, спустилась вниз… и увидела Германа. Она улыбнулась ему, вышла из галереи, заперла стеклянные двери и начала опускать рольставню.

– Давайте я помогу, – бросился к ней Герман.

– Ничего, я привычная.

Она быстро и ловко проделала весь ритуал, спрятала в сумку тяжелую связку ключей и повернулась к нему:

– Я готова.

Герман взял ее под руку.

– Я машину оставил в Афанасьевском.

– Это вот такую загогулину делать? – Катя показала рукой, как им пришлось бы петлять на машине. – Да мы скорее пешком дойдем, все равно весь центр стоит. Давайте прогуляемся, погода такая хорошая… Или вы не любите ходить пешком?

Опять ей невольно вспомнился Алик, ездивший на машине за сигаретами на другую сторону двухполосной улицы.

– Нет, я люблю ходить пешком, – смутился Герман, – просто я подумал, что на обратном пути… Вдруг вы устанете…

– Я не устану, – пообещала Катя. – Скажите, а давно вы в Москве живете?

– С девяносто седьмого года. А как вы догадались, что я не москвич?

Теперь смутилась Катя.

– Не знаю, это как-то чувствуется. У вас говор не московский. Есть небольшой акцент.

– Да? – удивился Герман. – Не замечал. Это плохо?

– Почему плохо? Это нормально. Я, например, люблю ходить на рынок, разные говоры слушать. Мне очень нравится. Особенно украинская речь.

– У меня шеф с Украины, – осторожно заметил Герман. – Долго жил на Урале, но до сих пор украинскими прибаутками разговаривает.