Чтение онлайн

Иностранцы покупают не очень охотно: не хотят связываться с нашей таможней. У Кати на каждую картину заготовлена справка, что исторической ценности она не представляет и подлежит беспрепятственному вывозу.

Приветливо улыбаясь гостям, она на своем школьном английском назвала цену входного билета и пригласила их осмотреть экспозицию. Они заплатили и разбрелись по галерее. Катя почти не прислушивалась к их оживленному щебету, все равно она в этом говоре ничего не понимала.

Вдруг из-за выгородок вынырнула та самая японка. Симпатичная, маленькая, хрупкого сложения.

– Миз, – обратилась она к Кате. Они там все политкорректные, говорят «миз», чтобы ненароком тебя не обидеть намеком на то, что вдруг ты не замужем. – Мы можем купить кое-что?

– Все, что угодно. – Катя встала из-за стола и взяла прайс-лист. – Что вас интересует?

Эту фразу она выучила назубок. «Что вы хотите?» – прозвучало бы слишком грубо.

– Сюда. – Ступая маленькими изящными шажками, японка повела ее в самый дальний отсек, и у Кати сердце замерло от предчувствия. – Вот.

«Та-та-та-там», – пропела в голове у Кати тема судьбы из Пятой симфонии Бетховена. Симпатичная пожилая японка указывала на ее картину. На картину, которая самой Кате очень нравилась. И что теперь делать? Придется продавать.

Она назвала цену: четыре тысячи долларов. Японка в пулеметном ритме посовещалась с мужем. Кажется, она собиралась кому-то эту картину подарить. Кажется, дочери. Или нет, внучке. «Великая дочь» – это же внучка.

Может, они еще и не купят. Все-таки Этери задрала цену.

Но они согласились. Расплатились, разумеется, карточкой: американцы почти отвыкли от наличных.

Еще одна чета после долгих и темпераментных препирательств купила другую картину, не Катину. Катя все оформила, дала им сертификаты на вывоз, и они, слепя ее вспышками фарфоровых американских улыбок, ушли. А Катя позвонила Этери.

– Фирка, мою картину купили! – доложила она чуть ли не в слезах.

– Притормози, – отозвался в трубке голос Этери. – Кто купил? Герман?

– То-то и оно, что не Герман. Герман на работе. Какие-то американцы.

– Так это же замечательно! Ты чего ревешь, дурища? Выходит на мировой уровень и ревет. Что они купили?

– «Свечу», – всхлипнула Катя.

– Ну и прекрасно! Амеры проявили вкус, что для них нехарактерно. А ты чего психуешь?

– Я не психую. Я хотела «Свечу» Герману показать.

– Ну и покажешь. Ты сколько раз эту «Свечу» малевала? Да я тебе сегодня же еще одну выкачу. С нарочным пришлю.

– Тот вариант был самый лучший…

– Катька, не ной! Тот был бледный, а этот по колеру гораздо теплее. И можешь смело ставить пять тонн баксов. Твой варяг потянет.

– А может, я захочу ему подарить? – обиделась Катя.

– А может, кто-то мне пять тонн баксов задолжал? – змеиным голоском парировала Этери. – Чего это ты моими «Свечами» раскидалась? Хочешь подарить – малюй новую и дари. Но чтоб я об этом не знала.

– Ладно, высылай ту. Да, они еще «Московский дворик» купили. Такой, знаешь, под Брайнина.

– Надо же, какие продвинутые амеры! Ладно, жди курьера. До связи!

Этери сдержала слово и прислала в галерею курьера с новым вариантом Катиной картины. Катя повесила ее на место купленной. За день в галерею еще пару раз заглядывали посетители, но никто ничего не купил. Зато после шести пришел Герман.

– Привет! Как дела? – спросил он, целуя ее на пороге.

– У меня хорошо, две картины продала.

– Не свои, надеюсь?

– Одну чужую, другую свою.

– Как же так! – возмутился Герман. – Мы же договорились: закупаю я.

– Такого уговора не было. И не волнуйся, та картина тоже была в двух экземплярах. Хочешь посмотреть – иди ищи.

– Ладно. – Герман засмеялся. – Эй, а мой билет?

– За особые заслуги пущу тебя зайцем.

– Нет, это несолидно.

И он выложил на стол очередной полтинник. Катя жестом картежницы, бьющей простого туза козырной шестеркой, выложила поверх полтинника билет и две десятки.

– Вам на погоны.

Герман засмеялся, и они пошли осматривать новую экспозицию.

– Ну, это я уже видел, – пренебрежительно заметил он, кивнув в сторону «клееночников».

Катя видела, что он ищет ее картины, и боялась, что не найдет. Герман равнодушно прошел мимо «московских двориков» под Брайнина, хотя среди них были и неплохие, с настроением, и вступил в самый дальний отсек.

– Вот это твоя? – спросил он, глядя на прелестную акварель с осенним бульваром.

– Моя.

– «Было ваше – стало наше!» – насмешливо продекламировал Герман. – Беру. Мне нравится.

Он остановился перед следующей картиной, совершенно не похожей на предыдущую. На фоне темно-синего неба стоял… дом – не дом… Свеча величиной с дом, потому что рядом для масштаба были изображены маленькие человечки. Свеча горела и мягко светилась изнутри, а в середину ее был помещен громадный глаз.

Герман оглянулся на Катю. Она кивнула.

– Только не спрашивай, что это значит, хорошо? Это фантазия. Я сказки иллюстрировала и вот – навеяло.

– Мне ужасно нравится. Не знаю почему, но нравится. Красиво. А еще что-нибудь твое есть?

– Вот, соседняя.

Соседняя картина была абстрактной. Небольшое, узко вытянутое в длину по отношению к высоте полотно, заполненное неправильной формы трапециями – красными, темно-синими, совсем маленькими светло-желтыми с черными контурами.

– Ты же не рису… э-э-э… не пишешь абстрактных?

– А тут вдруг захотелось попробовать. Этери говорит, что здесь есть настроение.

– Можно я куплю все три?

– Герман, – всполошилась Катя, – зачем тебе все три? Тебе же абстрактная не понравилась!

– Кто сказал, что не понравилась? Очень даже понравилась. Здесь есть настроение.

– Попугай.

– Нет, серьезно. Я бы и сам догадался, что это твоя, просто не ожидал… Они все такие непохожие…

– Я люблю менять стили.

– А мне нравятся все твои стили. Так что я беру все.

– Не хочешь притормозить? Ты хоть подумал, где ты все это повесишь?

– Вот эту – на работе, – указал Герман на абстрактную картину. – Вот эту, – он кивнул на «Свечу», – дома. А вон ту отвезу родителям. Им понравится.