Чтение онлайн

У этого бутуза нервы? Надо признаться, что отвтъ на этотъ вопросъ можетъ быть только утвердительнымъ. Онъ почему-то тосковалъ, ему были знакомы уже страданія, неудовлетворенность, сомннія, — словомъ, въ бутуз шла неумолкаемая работа, не позволявшая ему глядть весело. Въ двадцать два года онъ уже порядочно измучился.

Нсколько разъ по праздникамъ онъ уходилъ къ пруду на мельницы Трешникова, гд по берегу росли тощіе кусты. Туда приходила и Паша. Здсь, среди полыни, тальника и чилиги, они проводили праздники, отдыхая. Говорили мало. Паша была задумчивая, тихая двушка, не любившая шумныхъ бесдъ, а Михайло просто не умлъ говорить. Иногда ему и хотлось что-нибудь сказать повеселе, и скажетъ, но тутъ же и обозлится, — до такой степени шутка его выходила уродлива, словно, вмсто языка, у него сидлъ во рту деревянный клинъ. Ограничивался онъ самыми неизбжными словами. Спроситъ: много-ли она за недлю нашила? Естьли у нихъ со старухой дрова? Не надо-ли чего починить въ изб?

— А когда же мы съ тобой въ церковь? — спросилъ однажды Михайло, выражая на лиц своемъ волненіе.

— Когда хочешь. Только скажи — и пойду, — отвчала Паша.

— Да нтъ, нечего пока и думать объ этомъ! — вскричалъ со злобой Михайло, самъ себя перебивая.

— Отчего же?

— Да какое же у насъ теб удовольствіе? Солому-то жрать? Вдь у насъ бднота… тоска беретъ!

— Не горюй… Только скажи — и пойдемъ къ попу! — успокоивала Паша.

— Все бднота, ничего больше, какъ бднота! Такая что ни есть страшная жизнь, что даже совстно! — продолжалъ, почти не слушая, Михайло, и злоба горла въ его глазахъ.

— Что подлаешь, Миша!

— Про то и говорю… Ничего не придумаешь. Какъ жить?

— Какъ люди, Миша, замтила робко двушка.

— Какіе люди? Это наши старые-то? Да неужели же это настоящая жизнь: побои принимать, срамъ… солому жрать? Человкомъ хочется жить, а какъ? Не знаешь-ли, Паша, ты? Скажи, какъ жить? — спросилъ оживленно Михайло.

— Не знаю, Миша… Голова-то моя худая. Я могу только идти, куда хочешь, хоть на край свта съ тобой…

— Какъ же намъ быть?… Чтобы честно, безъ сраму… не какъ скотина какая, а по-человчьему… — Михайло говорилъ спутанно, съ невроятными усиліями ворочая своимъ деревяннымъ клиномъ. Но въ глазахъ его сверкали слезы.

Онъ не разъ, видно, уже задавалъ себ такой мудреный вопросъ. Но, къ несчастію его, обстоятельства такъ сложились, что онъ, какъ свои пять пальцевъ, зналъ, чего не надо длать, а когда старался придумать, какъ же надо жить, то былъ немощенъ и, чувствуя это, ненавидлъ свою жизнь.

Подъ давленіемъ этого Михайло бросался изъ одной крайности въ другую. Нердко на него находило какое-то равнодушіе. Онъ по недл ничего не длалъ, кром самаго необходимаго въ хозяйств, лежалъ въ коноплянник, глядлъ на небо, спалъ, валяясь подъ плетнемъ огорода, ходилъ мрачный. Ни съ кмъ не говоритъ; глядитъ на всхъ въ дом, какъ на лютыхъ своихъ враговъ, волосы не чешетъ, не умывается и сопитъ. Но вдругъ какъ съ цпи сорвется. За недлю, проведенную въ бездльи, онъ старался наверстать вдвое, выказывая лихорадочную дятельность, придумывалъ новыя работы и съ какимъ-то остервенніемъ работалъ.

Такъ онъ постоянно затвалъ со своими товарищами разныя предпріятія, не очень мудрыя, но хлопотливыя и новыя. Главное — новыя. Никогда съ пожилыми мужиками онъ не связывался, ибо ихъ умъ-разумъ ставилъ ниже гроша и дла ихъ вс фактически отрицалъ.

Товарищами его были такіе же безусые, какъ и онъ самъ. Между ними лучшими друзьями считались двое. Одинъ былъ Щукинъ, другой назывался Шаровъ. Съ ними онъ безпрестанно совтовался и велъ общія дла, хотя между ними было мало общаго. Въ то время, какъ Михайло выглядлъ затравленнымъ волченкомъ, молчаливый, недоврчивый и погруженный въ себя, Иванъ Шаровъ былъ живой, какъ ртуть, и болтливый, какъ балалайка. Онъ давно уже оставался самостоятельнымъ хозяиномъ въ дом; вс его родные перемерли, кром матери, и онъ, парень двадцати пяти лтъ, чрезвычайно ловко вертлся въ темной жизни Ямы. Одно время онъ завелъ-было лавочку, гд продавались лапти и сахаръ, дуги и пряники, махорка и сухой лещъ, — словомъ, все, что требовалось въ Ям. Хотя съ лавочкой ему не удалось укрпиться, но и тутъ онъ, какъ вьюнъ, ускользнулъ отъ банкротства, ловко выбравъ надлежащее время для прекращенія торговли. Изобртательный на добываніе хлба насущнаго, онъ не оставался сложа руки никогда. Нюхъ у него былъ замчательный. Прослдитъ, что за десятокъ верстъ одинъ человкъ долженъ заколоть больную свинью, которой переломалъ кто-то ноги, и уже тамъ — покупаетъ больную свинью и везетъ продавать. Какъ ни былъ далекъ отъ Ямы городъ, но Иванъ Шаровъ и тамъ завелъ пріятелей, съ помощью которыхъ всегда могъ найти себ занятіе. Онъ постоянно былъ въ разъздахъ по какимъ-то важнымъ дламъ, въ бготн и сует. Жизнь его походила на мельканіе. Еслибы мрачная судьба Ямы когда-нибудь вздумала захватить его въ свои объятія, онъ непремнно ускользнетъ, какъ кусокъ мыла. Онъ давно женился. И жена его какъ разъ приходилось ему впору. Она могла косить и жать, сидть кабатчицей, жить въ кухаркахъ — на вс руки.

Михайло питалъ родъ удивленія къ Ивану, часто сидлъ у него, выслушивалъ его, хотя самъ ршительно неспособенъ былъ вертться такимъ кубаремъ. Природа надлила его неповоротливостью и тмъ древнимъ мужицкимъ свойствомъ, которое выражается такъ: думаетъ затылокъ. Схватить на вилы копну сна, воткнуть на поларшина въ землю соху, поднять колоду — это онъ понималъ и могъ, несмотря на явное слабосиліе свое, но чтобы всю жизнь крутиться, ускользать, ловить случаи — это было не по его характеру.

— Не понимаю, какъ это ты все вертишься? — спрашивалъ онъ не разъ Шарова.

— Безъ этого нельзя, пропадешь! — возражалъ послдній. — Надо ловить случай; безъ дла сидть — смерть…

— Да разв ты работаешь? По-моему, ты только бгаешь зря.

— Можетъ, и зря, а иной разъ и подвергнется счастье, а ужь тутъ… На боку лежа ничего не добудешь. За счастьемъ то надо побгать.

Шаровъ былъ душой между своими товарищами, Михайломъ и Щукинымъ. Одинъ годъ, по его остроумной мысли, товарищи сняли нсколько надловъ несостоятельныхъ мужиковъ и посяли ленъ. Штука немудреная, но Шаровъ сдлалъ ее чрезвычайно замысловатою. Дло въ томъ, что несостоятельный мужикъ бжитъ отъ своей земли не потому, что именно земля ему наскучила, а потому, что ему надоло платить за нее, и онъ радъ, когда находится человкъ, который беретъ, вмст съ удовольствіемъ владть лишнимъ участкомъ, и непріятность платить за нее деньгами или спиной. Но Шаровъ ршилъ, что можно въ одно и то же время взять свое удовольствіе и отдлаться отъ непріятности, т.-е. взять надлы съ условіемъ платить за нихъ, но на самомъ дл не платить. Онъ разсуждалъ основательно, что если онъ и не возьметъ землю, все равно подати несостоятельный хозяинъ не уплатитъ, а, между тмъ, земля пропадетъ даромъ. На этомъ основаніи товарищи взяли нсколько участковъ на имя Щукина. Почему на имя Щукина — это также изобртеніе Ивана Шарова. Вдь ихъ потянутъ, если они не станутъ платить? Надо было прогнать силой сборщика податей, и сдлать это способенъ былъ Щукинъ. Въ деревн его боялись.

Въ обыкновенныя минуты Щукинъ былъ смирный и недалекій человкъ. Полное, круглое лицо его ничего не выражало. Уши висли, зубы торчали наружу — самый обыкновенный деревенскій парень и насмшливый человкъ. До достаточно было ничтожнаго случая, чтобы вызвать съ его стороны необузданный поступокъ. Такіе парни, въ минуты сознанія обиды или просто неудовлетворенности, дрались, бывало, въ кулачные бои, разносили въ дребезги избушку какой-нибудь вроломной солдатки и проч. Но у Щукина уже рано явилась въ поступкахъ опредленная точка, преднамренность. Онъ питалъ ненависть къ сельскимъ властямъ, но въ особенности къ Трешникову, мстному богачу, который полгода давалъ жителямъ Ямы свой хлбъ, а другіе полгода сосалъ изъ нихъ кровь. Щукинъ съ величайшимъ удовольствіемъ готовъ былъ сдлать ему какую угодно пакость.

Между другими подданными Трешниковъ владлъ и отцомъ Щукина. Въ отц это не вызывало протеста, но сынъ поступилъ иначе. Ему тогда было мене восемнадцати лтъ. Въ отместку за все, онъ выбралъ темную ночь, залзъ къ Трешникову въ конюшню и обрзалъ подъ самый корень хвостъ лучшей лошади. Позоръ былъ до такой степени чувствителенъ, что Трешниковъ взвылъ отъ боли. Щукинъ не скрывалъ, что откарналъ хвостъ именно онъ самъ, и сулилъ и на будущее время еще какое-нибудь посрамленіе. Трешниковъ, въ свою очередь, выместилъ на отц, пересталъ давать ему хлбъ, а кровь сосать продолжалъ, вслдствіе чего тотъ окончательно отощалъ и померъ гд то на чужой сторон на заработкахъ. Сына Трешниковъ не тронулъ, пугаясь его угрозы.

У Щукина былъ другой подобный случай. Нкоторое время посл смерти отца онъ служилъ ямщикомъ на станціи земскихъ лошадей. Никто изъ прозжающихъ на него не жаловался. Свое дло онъ справлялъ аккуратно, водки никогда въ ротъ не бралъ, „на чай“ просилъ стыдливо. Но вышло такъ, что онъ оплошалъ. халъ съ нимъ мстный становой. Дни стояли ненастные. Лилъ дождь. Дорога превратилась въ сплошное тсто, въ которомъ колеса тонули по самую ступицу. Лошади измучились. Самъ кучеръ обилъ вс руки, понукая ихъ. Немудрено было разинуть ротъ отъ изнеможенія. И Щукинъ прозвалъ. На косогор, почти подъ самою деревней, куда халъ становой, экипажъ его повернулся бокомъ, повислъ нсколько на воздух и перевернулся, увлекая пассажира, его вещи и кучера. Щукинъ воткнулся головой въ лужу, сильно расшибся, но живо выскочилъ и уже совсмъ принялся-было хлопотать вокругъ барина, какъ послдній, неистово ругаясь, създилъ ему по голов… Это значило показать быку красную тряпку или ударить по рогамъ козла. Щукинъ освирплъ. Глаза у него помутились, зубы выставились наружу, и онъ бросился на барина съ поднятыми кулаками. Тотъ счастливо ускользнулъ и пошелъ на утекъ. Щукинъ за нимъ. Къ счастью, становой черезъ недлю захворалъ, возбуждать дло было некогда, а потомъ его перевели въ другое мсто.

Съ той поры едьку Щукина всякій зналъ. Для дла, придуманнаго Шаровымъ, онъ какъ разъ годился. Дйствительно, лишь только сборщикъ явился къ нему, онъ безцеремонно выпроводилъ его вонъ. Произошло замшательство. Земля должна быть оплачена, а, между тмъ, никто не платилъ. Потянули тхъ самыхъ несостоятельныхъ хозяевъ, которые отдали Щукину свои надлы. Т опять указывали на Щукина. Эта путаница отразилась, въ конц-концовъ, на самомъ безотвтномъ мужик. Съ него неожиданно потребовали уплаты за его надлъ, но такъ какъ денегъ у него не нашли, то его выдрали безъ всякихъ отговорокъ. Чрезвычайно удивленный такою несправедливостью, онъ поочередно обошелъ всхъ трехъ товарищей, ругая каждаго на чемъ свтъ стоитъ. Щукинъ отдлался отъ него, вытолкавъ его въ шею. Шаровъ заговорилъ ему зубы. Но Михайло не могъ слова сказать.