Чтение онлайн

Въ тотъ же день одинъ Михайло заговорилъ объ этомъ съ товарищами.

— А вдь жалко бднягу… — сказалъ онъ, сидя у Ивана въ изб, гд находился и Щукинъ.

— Кого жалко? — спросилъ послдній.

— Да тово… мужиченка-то, Трофимова…

— Самъ онъ дуракъ! А ты тетеревъ! — презрительно засмялся Щукинъ.

— Да вдь онъ поплатился ни за что.

— Прямой тетеревъ! — подтвердилъ Щукинъ.

Михайло все-таки стоялъ на своемъ, думая, что тотъ мужикъ безвинно потерплъ. Но, вмсто Щукина, возразилъ Шаровъ. Онъ говорилъ резонно, съ убжденіемъ.

— Видишь ли, другъ Михайло, — сказалъ онъ, — жалости онъ дйствительно достоинъ. Отчего не пожалть дурака, который не уметъ самъ защищать себя? Вреда отъ жалости нтъ. Но скажи мн, пожаллъ-бы кто насъ? Ты вотъ объ этомъ подумай. Худо нынче тому, кто самъ не уметъ обороняться. Но жалть дурака можно, — вреда отъ этого нтъ.

На лиц Михайлы появилось жестокое выраженіе. Въ душ онъ согласился съ товарищемъ.

У него на этотъ счетъ не было опредленныхъ мыслей. Ему постоянно казалось, что во всемъ мір онъ — сирота, брошенный человкъ, забитая тварь. Но это было настроеніе. Съ колыбели, когда его кормили жеваннымъ хлбомъ, набитымъ въ соску, до послдняго дня, когда онъ сталъ во глав разрушеннаго дома, онъ ни разу не испыталъ той нжности, которая смягчаетъ обозленное сердце. Мякина изуродовала его тло; безчеловчье, среди котораго онъ росъ, сдлало его жесткимъ. Умственной пищи никто не думалъ дать ему, а ту умственную мякину, которою питались его прадды, онъ не считалъ уже годной. И онъ выросъ столь же темнымъ, какъ его родители, но боле несчастнымъ, чмъ они, потому что желанія его были широки, а средства все такія же грошовыя. Онъ жаждалъ счастія и видлъ, что въ Ям никто не знаетъ его. Онъ сталъ тогда ненавидть и отрицать всю Яму. Онъ иногда желалъ убжать изъ этого бездольнаго мста. Яма, воспитавъ его, показала ему свои язвы — безчеловчье, мякину, розги, — и онъ насквозь пропитался отрицаніемъ. Мало-по-малу онъ убждался, что разсчитывать въ жизни ему не на кого, кром себя. Если желать что-нибудь получить, то это возможно не иначе, какъ силой. Въ противномъ случа останешься въ дуракахъ. Отца его били, но онъ живьемъ не дастся. На всякое притсненіе онъ станетъ огрызаться. На безчеловчье онъ отвтитъ собственнымъ зврствомъ. Онъ ничего не знаетъ, но тмъ хуже, потому что всмъ своимъ сердцемъ онъ чувствуетъ, что жить худо.

Стоитъ сказать нсколько словъ о вещественномъ наслдств, доставшемся Михайл.

Отецъ его собирался на заработки. Назначенъ былъ день его отхода. Но прежде, чмъ уйти, онъ ршилъ сдать на руки сыну все движимое и недвижимое имущество, такъ какъ сынъ сдлался настоящимъ мужикомъ. Совершилъ онъ это торжественно. Помолился Богу. Купили для такого торжества сорокоушку и сказали рчь, приличную случаю.

— Мишка! вотъ я теб препоручаю! Владай всмъ имніемъ… Живи честно, работай какъ слдуетъ, въ кабакъ не тащи…

Михайло слушалъ-слушалъ и засмялся.

— Да чмъ тутъ владать-то? Ничего нтъ! — сказалъ онъ.

Но отецъ разсердился на такое замчаніе и повелъ сына по двору съ намреніемъ показать все, что тамъ находилось. Но, въ конц-концовъ, онъ самъ, къ удивленію, убдился, что „владать“ нечмъ. Сараи были раскрыты; заплоты падали. Хозяйственныя и земледльческія орудія были однимъ прахомъ. Вмсто лошади подъ сараемъ стояло чучело лошади, набитое соломой. Михайло съ нескрываемымъ презрніемъ указалъ на вс эти провалы и ничтожество въ хозяйств. Отецъ заволновался. Кажется, онъ только въ эту минуту разглядлъ свое нелпое житье. Не найдя у себя въ дйствительности ничего, онъ съ чрезвычайною торопливостью принялся сочинять небылицы. Водя сына по двору, онъ показывалъ видъ, что ищетъ много вещей, которыя были, но которыя теперь куда-то запропастились.

— А гд желзная лопата? — спрашивалъ онъ озабоченно, какъ настоящій хозяинъ.

— Что ты врешь? Никакихъ лопатъ нтъ. Одно разоренье. И зачмъ ты затялъ эту канитель? — сказалъ Михайло, которому надоло слушать сочиненіе небылицъ.

— Мишка, не обижай меня! — грустно выговорилъ вдругъ отецъ.

— Да разв я самъ не знаю, что у насъ есть? Небось, не растрачу. Все сберегу въ лучшемъ вид.

— Ты укоряешь меня бднотой? — спросилъ еще тоскливе отецъ.

— Ну, пошелъ!… Ты лучше скажи-ка, сколько долженъ Трешникову?

— Трешникову? Песъ его знаетъ… Никакъ немного, — сказалъ смущенный отецъ и почесалъ животъ.

— Надо думать! Чай, и голова-то у него въ заклад? — безпощадно допрашивалъ сынъ.

Отецъ положительно затосковалъ. Такъ вдругъ внутри у него засосало, что онъ едва слышалъ колкія слова сына. Потомъ ему показалось, что онъ что-то чуетъ недоброе.

— Чуетъ мое сердце, не къ добру! — сказалъ онъ.

— Еще что выдумалъ?

— Врно теб говорю. Чуетъ сердце, что не надо бы уходить мн изъ дому.

— Что же можетъ случиться?

— Кто знаетъ… Сохрани Богъ! Либо не вернусь я, умру, либо тутъ дома какая ни на есть бда… Чую, худо будетъ!

— А ты сегодня вороны не видалъ?

Но отецъ ничего не отвчалъ на это. У него все еще сосало. Мысленно онъ уже прощался съ избой, со старухой, съ ддушкой, съ дтьми и съ буркой, и такая жалость напала на него, что на глазахъ у него показались слезы, и онъ только вздыхалъ. Чтобы потушить такое невыносимое чувство, онъ съ глубокою печалью выпилъ стаканъ изъ сорокоушки, купленной для торжества.

Бурную зиму провелъ Михайло посл ухода отца. Онъ запальчиво принялся хлопотать, чтобы поправить дла семьи, да и самому ему надоло ждать той минуты, когда онъ можетъ, безъ страха за свою участь, жениться. Прежде всего, онъ постарался привести въ извстность отцовскія дла. По отношенію къ хозяйству это не трудно было сдлать. Дло было ясное — домъ со всми принадлежностями неумолимо разваливался. Стоило-ли хлопотать вокругъ него? Сперва этотъ вопросъ Михайло ршилъ утвердительно. Онъ жарко принялся работать на поправку, надясь сначала прикупить скота, а потомъ положить на избу заплаты, другія же части выстроить заново. Первое не удалось. Какъ онъ ни горячился, изнемогая въ работахъ, изобртаемыхъ его товарищами, какъ ни крутился въ куч длъ, но денегъ на покупку скота не заработалъ; ежедневныя потребности семьи съдали вс плоды его длъ. Свою лошадь онъ возненавидлъ — его раздражалъ одинъ видъ этой барабанной шкуры; онъ пересталъ ее почти кормить. Мать съ какимъ-то страхомъ слдила за поступками сына.

Второе желаніе — положить заплаты — скоро стало еще ненавистне для него. Долгое время онъ съ утра до ночи стучалъ по дому топоромъ, пилилъ, долбилъ и наклалъ множество заплатъ… На это у него хватило терпнія и силы. На когда онъ однажды увидалъ, что починенный имъ сарай иметъ наклонность все-таки пасть, имъ овладлъ припадокъ бшенства. Онъ схватилъ топоръ, наперся грудью и брюхомъ — и сарай палъ. На трескъ выбжали домашніе, даже ддушка, но Михайло просто объяснилъ, что надъ такою подлостью не стоитъ и мучиться. Съ этихъ поръ, что бы ни длалось на двор, онъ не обращалъ вниманія.

Михайло сталъ заботиться лишь о томъ, чтобы накормить семью, и любимое его времяпровожденіе состояло въ томъ, что онъ ложился подъ сараемъ на солому и мечталъ до поздней ночи. Странныя это были мечты! Чаще всего онъ видлъ съ какимъ-то замираніемъ сердца всеобщее крушеніе ненавистнаго для него мста. Видлъ, что вотъ эта изба, созерцаемая имъ, сію минуту хлопнется и разсыпется въ безобразную кучу. И отъ души желалъ, чтобы это такъ вышло. Пускай здохнетъ шкура… падетъ амбаръ… сгніетъ, какъ старый грибъ, погребица… пускай на этомъ мст ничего не будетъ, все мигомъ пропадетъ — лучше! Онъ снова все заведетъ. Длать заново все дочиста лучше, чмъ класть заплаты на старье. Пусть все сгинетъ, какъ сонъ. Тогда онъ новую жизнь начнетъ, и, можетъ быть, доля ему выпадетъ счастливе отцовской. Онъ бы все вотъ раскаталъ по бревну, но это гнилье — не его, а отцовское. Хоть бы громомъ и молніей спалило все это ненавистное, мучительное жилье!

Михайло зналъ, что главное его наслдство отъ отца — долги, отъ которыхъ нтъ нигд спасенья. Но приходили мимолетныя минуты, когда онъ думалъ объ отц съ сожалніемъ. Жалко и обидно становилось за этого поломаннаго человка. Мяхайло желалъ чмъ-нибудь удружить ему, помочь, усладить его горькую долю. Къ нему приблизилась уже старость, силы его видимо слабли; отъ всего сердца Михайло придумывалъ способы успокоить его на конц жизни. Въ эти мгновенія Михайло длался спокоенъ, почти нженъ, ласково говорилъ съ семействомъ, не привыкшимъ вообще слушать его разговоры. Ддушку онъ переставалъ дразнить, сестрамъ покупалъ гостинцы, въ вид платковъ. Съ матерью обходился въ особенности хорошо, старался всми силами услужить ей и разъ купилъ ей кожаные башмаки. Когда мать растрогалась отъ такой ласки, онъ почувствовалъ себя на минуту счастливымъ.