Чтение онлайн

Этотъ вопросъ испугалъ его только на слдующее утро, когда, едва продравъ глаза отъ толчка въ бокъ, онъ увидлъ передъ собой городового и понялъ, что послдній гонитъ его съ мста.

— Ишь, гд нашелъ мсто дрыхнуть! Чисто охальники! напьются и лежатъ гд угодно… Пошелъ вонъ!

У Михайлы не было даже времени отгрызнуться, какъ это онъ сдлалъ бы при другихъ обстоятельствахъ. Онъ сейчасъ всталъ и пошелъ. А куда — этого онъ съ просонья не могъ сообразить. Въ самомъ дл, куда дваться дикому парню, явившемуся въ сравнительно толкучее мсто буквально на босую ногу, съ голыми руками, безъ знанія ремесла, безъ знакомыхъ и безъ всякой опредленной цли, съ однимъ лишь смутнымъ желаніемъ получить кусокъ и съ еще боле смутною жаждой какъ-нибудь «разжиться». Пришлось опять слоняться по улицамъ и площадямъ. Въ одномъ мст Михайло увидалъ десятка два чернорабочихъ, копавшихся, подобно муравьямъ, въ какомъ-то громадномъ дом, закоптломъ и полуразрушенномъ. Какъ ни былъ нелюдимъ Михайло, но спросилъ одного рабочаго, что тутъ длаютъ. Тотъ охотно ему объяснилъ, что домъ недавно сгорлъ, такъ вотъ теперь хозяинъ думаетъ поставить на его мсто новый, для чего и приказалъ разобрать кирпичи, отдливъ годные отъ негодныхъ. «А что касательно платы, такъ онъ кладетъ по пятнадцати копекъ на носъ, хочешь бери, а не хочешь — твоя воля. А ты также пришелъ на работу?» — спросилъ словоохотливый мужичекъ, кончая объясненіе.

На утвердительный отвтъ Михайлы рабочій съ величайшей готовностью указалъ, гд живетъ хозяинъ. Михайло пошелъ и нанялся.

Это было для него разочарованіе. И такая на него злость напала, что онъ какъ попало швырялъ кирпичи, смотря недоброжелательно на своихъ неожиданныхъ товарищей. Онъ вообще не любилъ толпы, а здсь ему просто словомъ не хотлось обмолвиться. Онъ пришелъ въ городъ для себя, по своимъ дламъ, и желалъ знать только себя; прочіе люди ему не нужны были — отъ нихъ, отъ прочихъ людей, онъ думалъ только нажиться. Онъ не желалъ мшаться въ какую бы то ни было артель; ему думалось, напротивъ, что товарищи только помшаютъ его дламъ.

И вдругъ ему волей-неволей пришлось влзть въ толпу и подчиняться ей безъ всякаго возраженія. Когда люди носили кирпичи — и онъ долженъ былъ вмст съ ними ту же работу работать. Т шли сть хлбъ съ водой — и онъ вмст съ ними долженъ сть. Вс отправлялись вечеромъ на задній дворъ на солому — и онъ принужденъ былъ зарываться въ солому до слдующаго утра, когда снова повторялось то же самое. Всмъ приходилось на носъ по пятнадцати копекъ — и онъ зарабатывалъ эти несчастныя пятнадцать копекъ. А прежде ему почему-то думалось, что онъ будетъ работать одинъ. Теперь, когда онъ въ этомъ разубдился, ему оставалось только сердиться, что онъ и длалъ. Ненавидлъ онъ здсь все: и кирпичи, и пятнадцать копекъ, и хлбъ, и солому, и всхъ товарищей.

Мало того, черезъ нсколько дней Михайло узналъ, что попалъ онъ не въ артель даже, а въ какой-то сбродъ лоскутниковъ, которые жили со дня на день и радовались, получая по пятнадцати копекъ.

Изъ этого города часто писали въ газеты, что въ немъ происходитъ періодическое наводненіе голоднымъ деревенскимъ людомъ, отъ котораго въ иныя времена отбою нтъ городскимъ жителямъ. По зимамъ скоплялось несмтное множество народа, жаждущаго заработковъ, и городское начальство просто терялось, недоумвая, куда его двать. Постоялыхъ дворовъ часто не хватало, да у большинства странныхъ пришельцевъ и платить за ночлегъ было нечмъ. Устроенъ былъ даровой ночлежный пріютъ, но и за всмъ тмъ оставалась масса людей безъ пристанища. Нердко, по зимамъ, городъ долженъ былъ выдавать такимъ по дв копйки на ночлегъ.

Въ остальныя времена года главныя силы этой арміи ретировались назадъ, въ глубь деревень, разумется, только до слдующей зимы, когда, повъ несь урожай, странные полки снова двигались на городъ. Но все-таки въ город круглый годъ стоялъ значительный отрядъ арміи, состоящій преимущественно изъ окончательно оголтлыхъ, для которыхъ явиться въ деревню значило все равно, что попасть въ засаду къ непріятелю и умереть. Къ нимъ присоединилась нкоторая часть мстныхъ обывателей и другихъ горькихъ мучениковъ.

Городскіе жители весь отрядъ въ совокупности называли «босоногою ротой», намекая этимъ названіемъ на ничтожное распространеніе среди этихъ людей необходимой одежды. Иногда просто ихъ называли «гуси лапчатые», что, впрочемъ, боле относилось къ нравственности босоногихъ, потому что нкоторые изъ нихъ вели себя неспокойно, вчно подвергаясь подозрнію въ кражахъ, въ буйств, въ нахальномъ попрошайничеств и въ другихъ проступкахъ. Но большинство держало себя смирно, почти забито. Не было людей, боле готовыхъ на всякую работу за какое угодно вознагражденіе.

Не задолго до прихода въ городъ Михайлы, въ начал весны, произошелъ такой случай. Затерло льдомъ баржу съ хлбомъ. Судно уже трещало. Ледъ громадными глыбами напиралъ на него съ боковъ, спереди, сзади, сверху и снизу. Плывшій сверху рки новый ледъ громоздился на старый, ломался около судна, падалъ на его палубу, давилъ борты. Достаточно было полчаса, чтобы отъ баржи не осталось слда. Взволнованный судохозяинъ кликнулъ босоногихъ. Послдніе мигомъ слетлись на зовъ, кто съ багромъ, кто съ коломъ или жердью, а большая часть съ голыми руками. Мигомъ баржа была облплена людомъ. Ледъ въ самое короткое время былъ уничтоженъ, оттолкнутъ, искрошенъ. Босоногіе буквально не щадили живота, хотя заране знали, что больше «пятнадцати копекъ на носъ» никто не получитъ. Одинъ изъ нихъ совсмъ утонулъ среди разгара работы, нсколько человкъ выкупалось и получило смертельныя простуды, но баржа была освобождена и босоногіе получили по пятнадцати копекъ и по стакану водки. Жизнь ихъ цнилась копйками; работа обращалась въ убійство. Но когда и такой работы не находилось, многіе надвали кошели и обивали пороги.

Михайло былъ сильно раздраженъ близостью къ такимъ отрепаннымъ людямъ. Въ свою очередь, послдніе платили ему тми же чувствами, смотря на него, какъ на чужого, какимъ онъ и былъ по справедливости. Только съ однимъ онъ обмнивался разговорами, да и то помимо своей воли. Это былъ тотъ самый рабочій, по имени Сема, который въ первый день указалъ, гд живетъ хозяинъ разрушаемаго дома. Прозвища у него, повидимому, не было; по крайней мр, вс его звали Семой, хотя кто выходило странно, потому что Сема былъ уже довольно пожилой человкъ.

Всегда онъ выглядлъ спокойно; работалъ безропотно и съ большимъ чувствомъ; хлбъ лъ радостно и также съ чувствомъ, громко благодаря Бога до и посл незамысловатой ды. Настроеніе его всегда было легкое; казалось, на душ его всегда было тихо и свтло. Ни съ кмъ онъ не ругался, самыя ругательства выходили у него ласкательными. Михайло невольно переставалъ дичиться и питать злобу, когда работалъ подл этого легкаго мужичка; не въ силахъ онъ былъ сказать грубость, когда Сема обращался къ нему съ какими-нибудь словами. А обращался Сема безпрестанно, видимо, скучая отъ безмолвія; если не съ кмъ ему было перекинуться словомъ, онъ разговаривалъ съ кирпичами. Достаточно было Михайл коротко отвтить, чтобы вызвать у Семы цлую рчь. Грубое, но все же юношеское сердце Михайлы не могло устоять противъ этой душевной легкости.

Сема былъ услужливъ. Въ первый же день онъ предложилъ Михайл постель, то-есть удобный уголь, набитый соломой и закрытый со всхъ сторонъ отъ втровъ. Вс рабочіе въ повалку спали на заднемъ двор купца, и Сема тамъ же почивалъ, выбравъ только удобный уголокъ. Но, завладвъ имъ, онъ совстился безраздльно обладать такимъ благополучіемъ и пригласилъ спать съ собой Лунина.

Но, помимо душевной легкости, Михайло потому еще сталъ снисходительно относиться къ Сем, что онъ былъ положительно интересенъ. Онъ прошелъ Русь, кажется, вдоль и поперекъ. То и дло въ разговор онъ вставлялъ такія выраженія: «Когда я былъ въ Крыму, о ту пору вотъ какой произошелъ случай»… Или скажетъ: «Жилъ я, прямо теб сказать, на Кавказ въ ту пору»… Михайло сначала поражался этими заявленіями Семы и съ удивленіемъ переспрашивалъ:

— Да разв ты былъ на Кавказ?

— А то какже. Мы тамъ, въ эфтомъ Кавказ, почитай, съ полгода жили, — отвчалъ Сема, самъ нисколько не удивляясь своей перелетной жизни.

Ближе познакомившись съ нимъ, Михайло пересталъ восклицать; онъ убдился, что Сема везд побывалъ, даже въ такихъ мстахъ, который Лунину по имени были неизвстны.

Михайло съ живйшимъ любопытствомъ слушалъ разсказы про неизвстныя страны.

Происходило это въ послднее время жизни Семиной, какъ самъ же онъ разсказывалъ, очень просто. По Руси ходятъ тысячи жаждущихъ работы, разоренныхъ у себя дома и ищущихъ пищи на сторон. Ходятъ эти толпы всюду, откуда только пахнетъ заработкомъ, ходятъ чутьемъ, на авось, безъ географіи, по слуху. Пронесется темный слухъ, что въ такой-то сторон хорошій урожай, и тысячныя толпы двигаются туда, побираясь дорогой именемъ Христа, но упорно и безостановочно направляясь къ сказанной палестин, какъ пилигриммы ходили въ Іерусалимъ. Но въ этой сторон часто оказывалась такая же недостача, какъ и въ той, откуда они начали странствіе. «Наврали», — говорятъ имъ мстные обыватели палестины. И толпы проваливаютъ еще на тысячу верстъ въ другую палестину, гд, по слухамъ, заработокъ есть; проваливаютъ потому только, что имъ «наврали». «И шагаютъ они въ синюю даль»…