Старое русло
Шрифт:
«Она бронзовая, — сказал старик, — но для меня она дороже всякого золота. Слышишь, Алибек! За что тебе сказал слово благодарности сам Бикентиш и в газете написал? То-то… А ты что надумал?».
Мигнул еще раз красный свет костра и потух совсем.
Алибек поднялся с песчаного холмика и пошел по руслу обратно.
Прощай, Алибек!
Отец разбудил Лину до восхода солнца. В палатке было сумрачно и холодно. Пробивался запах дыма, вероятно, от кухни. Доносился шум мотора автомашины, шофер со скрежетом передвигал рычаги — он выводил машину с места стоянки, чтобы потом без задержки двинуться в путь.
«Через полчаса меня здесь не будет, — думала Лина. — Грустными будут воспоминания о жизни в пустыне. Можно ли было предполагать, что все это со мной случится? Рассказали бы подруги о ком-нибудь, — посмеялась бы только… А ведь ничуть не смешно. Горько, грустно… Да, все течет, все изменяется… Я уже не та, что приехала сюда. А что ожидает меня впереди? Счастье? Не знаю, не верится. Знаю, что многое меняется, но одно во мне не изменится: я никогда не солгу себе и никогда не поступлю иначе».
Это твердое решение приободрило ее. Она встала, оделась, наскоро умылась, выпила из термоса приготовленный с вечера чай, взяла чемодан и пошла к машине.
Синеватое небо было чистым. На севере огромным пером белело узкое длинное облако. Песок был недвижим и холоден. В лагере стояла тишина, прерываемая изредка равномерным шумом мотора и сдержанными голосами — возле машины стояли отец и Григорий Петрович: они наперебой что-то советовали и наказывали шоферу.
«Он не выйдет, не посмеет выйти, — подумала Лина, убедившись, что Алибека нигде не видно. — Он понял, что я не шутила, когда убежала от него, и это к лучшему. Но почему нет покоя сердцу? Как все это получилось не похоже на то, о чем мечталось! Неужели не бывает чистого, до конца верного чувства? Как обидно и тяжело! Ведь я не обманывала себя, когда говорила, что люблю, и вот осталась в груди только горечь и обида».
Она подошла к машине и не стала долго задерживаться с прощальными разговорами. Отец велел передать матери, что он скоро приедет. Григорий Петрович просил позвонить на квартиру, что-то передать жене. Она кивала головой, рассеянно улыбалась и думала:
«Я ничего не понимаю, я все забуду!»
Она села в кабину, и машина тронулась. На берегу стояли два верблюда, они подняли головы и смотрели на машину. Лина узнала этих верблюдов: на одном из них ехала она, на другом Алибек. «Цветок пустыни!»— вспомнилось ей, и на сердце стало еще горше.
Машина шла по дну русла. Шофер не обращал внимания на Лину, и она была благодарна ему. Впереди был поворот, сейчас машина свернет, и лагерь скроется за берегом. Лина обернулась, чтобы в заднее окно кабины последний раз взглянуть на лагерь. Но в кузове стояли бочки и все заслоняли. Лина вздохнула, села поудобнее, приготовилась к длительному скучному путешествию.
Русло, изгибаясь, увело машину в сторону. Лина вздрогнула, когда за поворотом неожиданно увидела Алибека. По измученному лицу поняла — он давно уже здесь.
Алибек поднял руку, шофер затормозил, что-то проворчал.
— Лина, можно вас на минуту? — сказал Алибек срывающимся голосом. — Есть просьба — передать в Кзыл-Орде…
Шофер открыл скрипучую дверцу кабины, и Лина вышла. Алибек стоял за кузовом машины. Она подошла. Всходило солнце, его косые лучи резали ей глаза, она смотрела, прищурившись, и плохо видела Алибека, лицо его казалось черным.
— Лина! Вы можете простить? — прохрипел он.
Она молчала.
— Дайте я посмотрю вам в глаза! — Видя, что ей мешает солнце, он переступил на другое место. — Повернитесь ко мне. — Он боязливо посмотрел ей в глаза. — Не можете простить! — почти выкрикнул он с тоской в голосе. — Но, поверьте, клянусь чем хотите, что для меня нет никого дороже вас!
— Поздно говорить об этом. — Лина посмотрела на кабину. — Мне надо ехать.
— Я не могу забыть вас, — зашептал он, приблизившись, — никогда в жизни не забуду. А вы, неужели вы забудете? Ведь нельзя забыть того, что было…
— Теперь незачем вспоминать, — сухо сказала она, отвернувшись и посматривая на кабину: ей не хотелось, чтобы шофер видел их и слышал разговор. — И мне и вам еще многое надо узнать в жизни.
— Мне ничего не надо в жизни, вернись она на один день назад — и в этом для меня все счастье, — горячо проговорил он и дотронулся до ее руки.
Лина скупо улыбнулась:
— Это невозможно. Время назад не возвращается, оно идет только вперед, как и положено. Мы по-разному понимали счастье — в этом вся беда. Ищите сокровища, Алибек. Прощайте.
— Постойте, Лина, — он удержал ее за руку. — Я так много хотел вам сказать, всю ночь думал… Сейчас все смешалось в голове. Неужели вы так и уедете!.. Какие сокровища? Их нет, только вы… Я объясню вам, зачем я искал…
— Не надо, Алибек… — Лина выдернула руку. — Теперь поздно объяснять. Достаточно того, что вы скрывали от меня, от всех, зачем вы сюда ехали, обманывали нас… Я не поверю теперь…
Она пошла к кабине, чуть ссутулившись, осторожно ступая по рыхлому песку — будто тяжесть несла на своих узких плечах… Вот она остановилась, взялась за ручку дверцы. Теперь Алибек видел ее в профиль — глаза потупились, губы сжаты, шапка волос сдвинута немного набок и видно розоватое ушко.
— Лина, я напишу! — крикнул он, подавшись вперед. — Все опишу, что думал и что в душе моей…
Она не обернулась, потянула дверцу кабины на себя.
— Алина! — Он ухватился за кузов, уткнулся лицом в свои руки, закрыл глаза и весь превратился в слух, ждал, еще чуточку надеялся, что услышит отклик: «Алибек!» Ведь всего один день назад, даже меньше, на его зов: «Алина!» сразу же эхом откликалось «Алибек!» и верилось, что их имена неотделимы на всю жизнь, однозвучны, как чувства и желания.
А теперь — никакого отзыва.
«Значит, все, конец…».
Но он еще держался за борт машины, как будто боялся упустить ее, не решался взглянуть, надеялся на что-то. Дверца захлопнулась, и машина сразу рванулась вперед. Алибек потерял опору и упал липом в песок.
Не было в сердце ни обиды, ни злости. Была там пустота и бесполезное запоздавшее сожаление: «Что я наделал!.. Сам, только сам виноват во всем. Я потерял ее. Она не лгала, она любила меня — и вот… Ужасно, что все это не выдуманное, она была со мной, какая есть, настоящая, она была бы вся и навсегда моя, а теперь подо мной только холодный песок и кругом — пустыня, как и в сердце».