Твой узаконенно-отверженный наряд —туника узкая, не медленная стола,струями строгими бегущая до пят,—но ты надменный взглядроняешь холодно, как с высоты престола.Весталка черная, в душе, в крови своейзажегшая огни отверженной святыне,пускай без белых лент струи твоих кудрей.Не так ли в желтой тине,киша. свивается клубок священных змей?Когда ты возлежишь в носилках после пляски,едва колышима, как на водах в челне,небрежно развалясь, усталая от ласки,вся — бред восточной сказки,прекрасна ты и как понятна мне!Прикрыв кокетливо смешной парик тиарой,Цирцея. ты во всех прозрела лишь зверей:раб, гладиатор, жрец, поэт. сенатор старыйстучатся у твоих дверей,равно дыша твоей отравою и чарой.Пусть ты отвергнута от алтарей Юноны,пускай тебе смешон Паллады строгий лик,пускай тебе друзья продажные леноны,твой вздох, твой взор, твой крикколеблет города и низвергает троны.Но ты не молишься бесплодным небесам,богам, воздвигнутым на каждом перекрестке!Смотри, во всем тебе подобен Город сам:свободу бросив псам,как ты, он любит смерть и золотые блестки!К меняле грязному упавшая на стол,звезда, сверкай, гори, подобная алмазу,струи вокруг себя смертельную заразупатрицианских стол,чтоб претворилась месть в священную проказу!Венера общих бань, Киприда площадей,Кибела римская, сирийская Изида,ты выше всех колонн, прочней, чем пирамида;богов, зверей, людейравно к себе влечет и губит авлетрида!Пускай с лобзания сбирает дань закон,и пусть тебя досель не знают ценза списки,ты жрица Города, где так же лживо-низкиобъятия матрон,и где уж взвешен скиптр, и где продажен трон!Не все ль мы ждем конца? Не все ли мы устали —диктатор и поэт, солдат и беглый раб —от бесконечных тяжб и диких сатурналий?На каждом пьедесталеиз теста слепленный уж вознесен Приап!Рабыня каждого, мстя каждому жестоко,ты поражаешь плод во чреве матерей,ты в язвы Запада вливаешь яд Востока,служа у алтарейбезумья до конца, бесплодья и порока.Но вот уж близится Креста Голгофы тень,раба, ты первая падешь к Его подножью,благоухающих кудрей роняя сень,лобзая ногу Божью,и станет первою последняя ступень!
Экзотический закат
(При переводе «Цветов зла» Ш. Бодлера)
В пасмурно-мглистой дали небосклона,в бледной и пыльной пустыне небес,вдруг, оросив истомленное лоно,дождь возрастил экзотический лес.Мертвое небо мечтой эфемернойозолотила вечерняя страсть,с стеблем свивается стебель безмерныйи разевает пурпурную пасть!В небо простерлось из гнилости склепнойвсе, что кишело и тлело в золе,—сад сверхъестественный, великолепныйпризрачно вырос, качаясь во мгле.Эти стволы, как военные башни,все досягают до холода звезд,мир повседневный, вчерашний, всегдашнийв страшном безмолвьи трепещет окрест.Тянутся кактусы, вьются агавы,щупальцы. хоботы ищут меня,щурясь в лазурь, золотые удавывдруг пламенеют от вспышек огня.Словно свой хаос извечно-подводныйв небо извергнул, ярясь, Океан,все преступленья в лазури холоднойсвив в золотые гирлянды лиан.Но упиваясь игрой неизбежной,я отвратил обезумевший лик.—весь убегая в лазури безбрежной,призрачный сад возрастал каждый миг.И на меня, как живая химера,в сердце вонзая магический глаз,глянул вдруг лик исполинский Бодлераи, опрокинут, как солнце, погас.
Dies Irae
Dies irae, dies ilia
Solvei saeculum in favilla
Tesles David ei Sibilla!
День суда и воздаяньяв прах повергнет мирозданье.То — Сибиллы предвещанье.Что за трепет в души снидетв час, как Судия приидет,все рассудит, все увидит.Пробужденный трубным звоном,бросит мир свой гроб со стономи, дрожа, падет пред троном.Смерть сама оцепенеет,Тварь, восставши, онемеет.Кто ответ держать посмеет?В вещей хартии Вселеннойснова узрит мир смятенныйкаждый миг запечатленный.Судия воссядет в славе,все, что в тайне, станет въяве,всем воздать Он будет вправе.Что реку в тот час у трона?В ком найду себе патрона?Лишь безгрешным оборона!Царь, меня в тот день проклятийсопричти к блаженных рати,о источник благодати!О, не я ли безрассудныйвлек Тебя стезею трудной?Не покинь раба в День Судный!Ты за наше искупленьешел на крест и посрамленье!Этим мукам нет забвенья.Я молю, тоской объятый,Судия и Царь, раба Тыотпусти до дня расплаты!О, Господь и Царь верховный!Возрыдал я, столь греховный,рдеет кровью лик виновный.Ты, Марию оправдавший,на кресте злодею внявший,укрепи мой дух отпавший!Эти крики дерзновенны,Ты же, благостный, смиренный,вырви дух мой из геенны!Да от козлищ отойду я,да средь агнцев обрету яжребий, ставши одесную!Низвергая осужденных,острым пламенем зажженных,дай мне быть среди блаженных!Приими мой дух истлевший,изболевший, оскудевший,в час последний оробевший!Слезным День тот Судный станет,как из праха вновь воспрянетчеловек, но в час отмщенья,Боже, дай ему прощенье,Иисус и Царь благой,вечный дай ему покой!Аминь!
Часть II
E cantero di quel secondo regno,
dove I'umano spirto si purga
e di salire al del diventa degno.
Dante, La Divina Commedia, Purgatorio (canio 1, 4–6) [3]
Ангел преддверия
Я черных душ вожатый бледный,я пастырь душ, лишенных крыл,я, призрак смутный и бесследный,лишь двери Рая им раскрыл.Здесь душ блаженных вереницатечет, как звезды, предо мной,и падших душ, укрывших лица,стеня, влечется хмурый строй.Моя стезя одна и та жеот дня творенья до Суда,за веком век, за стражей стража,но я бессменен навсегда.Я — путь к блаженствам, но неведоммоим очам Господен Град,и душ стада за мною следомнисходят в мой незримый Ад.Я никогда не поднимаювсегда спокойного чела,и с мглой Преддверия сливаюдва серые мои крыла.Я тенью гор столетья мерю,как тенью солнечных часов,не вопрошая, внемлю зов,все зная, ничему не верю!Мне высь полета незнакома;мне посох дан взамен меча,я им стучу у двери дома,и гаснет робкая свеча.
3
Я здесь второе царство воспеваю,Где грешный дух приемлет очищеньеИ вновь достоен приобщиться Раю!
Данте. Божественная комедия. Чистилище (песнь I, 4–6).
Ночные стигматы
Схимница юная в саване черном,бледные руки слагая на грудь,с взором померкшим, поникшим, покорным.Ночь совершает свой траурный путь.Гаснут под взором ее, умирая,краски и крылья, глаза и лучи,лишь за оградой далекого Раявнятней гремят золотые ключи.Строгие смутны ее очертанья:саван широкий, высокий клобук,горькие вздохи, глухие рыданьястелются сзади за нею… но вдругвсе ее очи на небо подъяты,все мириады горящих очей,блещут ее золотые стигматы,в сладком огне нисходящих мечей.Кровоточа, как багровая рана,рдеет луна на разверстом бедре.Там в небесах по ступеням туманаАнгелы сходят, восходят горе.Боже! к Тебе простираю я длани,о низведи сожигающий меч,чтобы в огне нестерпимых пыланиймог я ночные стигматы зажечь!
Петелийская надпись
Рядом с домами Аида, налево найдешь ты источник,белый найдешь кипарис ты здесь же с источником рядом;светлый увидев источник, к нему не дерзай приближаться,воду другую, холодную, что из болот Мнемозинымедленно вспять протекает, поодаль найдешь ты без стражей,молви тогда: «Я дитя земли и звездного неба!Я из небесного рода, вы знаете это и сами!Весь я иссохнул от голода; вы же, не медля, мне дайтевлаги холодной, что вспять из болот Мнемозины струится!»Будет дано и тебе испить божественной влаги,снова ты царственным станешь и к сонму героев причтешься!
Два голоса
первый голос
Пора! Завершены все сроки,мир опьянен и побежден…Иду туда, где Крест высокий,и где Безгласный пригвожден.Там в ликованья исступленномсвершу свой танец у Крестаи обовью венком зеленымчело терновое Христа.Свободным тирса мановеньеммне язвы заживить дано,моим последним дерзновеньям —в святой сосуд вмешать вино,и смех зари, и сумрак хмурыйв единой светотени слитьи леопардовою шкуройребро пронзенное укрыть.
второй голос
Иди! Но станешь сам Иуда,едва в пути промедлишь миг!Иди! Но нет пути оттудатому, кто в тайну тайн проник!Иди! Мой Крест высок и прям,на нем Безгрешный и Закланный,впервые сердце дрогнет там,и там падешь ты бездыханный!
Предсуществование
И все мне кажется, что здесь я был когда-то,когда и как, увы, не знаю сам!..Мне все знакомо здесь, и сладость аромата,и травка у дверей, и звук, что где-то тамвздыхает горестно, и тихий луч заката,—и все мне кажется, что здесь я был когда-то!..И все мне кажется, что ты была моею,когда и как, увы, не знаю сам!..Одно движенье уст. и весь я пламенею,лишь упадет вуаль, и вдруг моим очамслучится увидать блистающую шею…И все мне кажется, что ты была моею!..И все мне кажется, что это прежде было,что времени полет вернет нам вновь и вновьвсе, все, что Смерть рукой нещадною разбила,надежду робкую, страданье и любовь,чтоб радость день и ночь в одно сиянье слила,и все мне кажется, что это прежде было!..
Погибшая
Взор, ослепленный тенью томных вежд,изнемогая, я полузакрыла,о, в спутницы я не зову Надежд:пускай они крылаты, я бескрыла.Я глубже вас, быть может, понялавсех ваших слов и дел пустую сложность,и в спутницы до гроба избралабескрылую, как я же, Безнадежность.Я плакала у своего окна.вы мимо шли, я опустила штору,и бледный мир теней открылся взору,и смерть во мне, со мною тишина!Я сплю в бреду, я вижу наявуувядшие в дни детства маргаритки,я улыбаюсь на орудья пытки!..Кто нас рассудит, вы иль я живу?
Requiem
«Dona ei requiem aeternam!»
Любишь ты? Нет, поздно, слишком поздно!Кто нам тайны неба разгадает?..Реквием торжественно и грознонад тобой, как в Судный день, рыдаетТы царица, а была рабыней,предалась людей ничтожной власти,не служила звездной ты святыне,не была ты жрицей солнца страсти.Ты была безропотно-покорной;как свеча, зажженная напрасно,расточилась жизнь твоя позорно;пусть же станет смерть твоя прекрасна!Тихо меркнет пламенная Роза,и грозит железная перчатка,и душе, что внемлет «Lacrimosa»,снова верить страшно, плакать сладко!Станут дух и тело непорочны,и одежды снова станут строги,высоки, торжественны и прочныповлекут их траурные дроги.Кони смерти не понурят морды,не всколышут длинные попоны,и раздавят черные аккордыгрешницы отверженные стоны.Загремят, как дальний рев орудий,над тобою медные удары,но недвижим очерк мертвой груди,на губах отравленных — curare.В головах, гремя колоколами,словно башня, в мрачности упорнойи с крестом простертыми крыламиАнгел смерти, твой любовник черный.Ангел смерти, Ангел пресеченьязанесет свой меч немилосердный,и замолкнут вещие реченья:«Святый Боже, Крепкий и Бессмертный!»Знаки книги звездной беспристрастны,их огней не скроешь черной тучей,—есть прощенье для души безгласной,нет прощенья для звезды падучей.Но в День Судный, страшный и единый,ты восстанешь светом осиянна,чище снега шеи лебединой,внемля ликов ангельских «Осанна!..»Твой палач, твой рыцарь не жалеет,что прошла ты облачка бесследной,он тебе в гробу напечатлеетпоцелуй свой первый и последний.
Видение
Сверкают белые одежды,Вот Ангел предо мной,и шепот строгий: «Нет надежды!Она в стране иной!Вот крест высокий, саван льняный(рыданья заглуши!),сосуд с водой благоуханнойдля тела и души.Пока твоя душа бродилаза гранью, путь сверша,в твоих объятиях опочила,стеня, ее душа.Она звала, она молиласьи снова, и опять,как трепетала, как томилась,здесь не дано узнать.Одна на ложе, умирая,одна в стране теней,и даже перед дверью Раяне улыбнуться ей!..И ты навек потупишь веждыпред строгой тишиной!..Да, нет надежды, нет надежды,—она в стране иной!»Замолк, но явственней виденьяи бездыханней грудь,и перед нами восхожденьяпротек единый путь.И мы, как дети, со свечами,восходим, я и ты,и души добрыми очамивзирают с высоты!