Чтение онлайн

И Сундей велел Ичберею достать из-под огнища по щепотке земли на каждого.

Ичберей отгреб угли и горячую золу от края костра. С помощью ножа добыл для каждого по щепотке земли. Подавая очередной комочек, говорил:

— Земля не имеет языка. Не имей языка и ты.

А когда достал Ичберей последнюю щепотку — для себя, — хором поклялись:

— Ем землю, чтобы самому стать безгласным, как земля. Нарушу клятву — пусть бог земли сделает так, чтобы выросла земля в утробе моей в целую гору и разорвала утробу мою...

И все карачеи проглотили поданную им Ичбереем землю.

Один Туля не был уверен, что сдержит клятву. И высыпал землю мимо рта.

Сундей наблюдал за Тулей и видел: не проглотил Туля земли. Вида, однако, не подал, что обнаружена хитрость Тули.

— Хорошо, — сказал он.— Все дали клятву. Могу теперь сказать про стрелу. Только сделать так придется: Туле сказать особо ото всех. Пусть Туля не обижается на это, потому как сам знает: у рода Ванюты и у рода карачейского — у каждого рода свои боги. Не пристало ему давать другую клятву, которой потребую, перед чужими богами. Туля умный человек и сам обвинит меня в отступе от обычаев, если иначе сделаю.

Глупо захохотал Туля от такой похвалы: [- 96 -]

— Ха-ха-ха... Правду сказываешь: не пристало мне клятву давать по чужим обычаям. По своим обычаям, по обычаям рода Ванюты дам клятву, какую потребуешь. А пока выйти мне из чума?

— Выйди.

Устал Сундей, обессилел от пения и разговоров. Сказал Ичберею:

— Расскажи про стрелу. С каждого клятву возьми, как учил тебя... Кончишь — разбуди меня, ежели усну. С Тулей сам поговорю: неверный он человек!

И Сундей закрыл глаза.

Ичберей прочистил свой голос и начал торжественно:

— Слово отца — закон для меня... Слушайте же, братья рода моего: стрела восстания, стрела войны... у меня...

Из груди каждого вырвался крик удивления. И Туля, стоявший вблизи чума, принял этот крик за прибой морской волны, выплеснувшейся на сухую, песчаную кошку.

— Вот! — выдернул Ичберей из-за голяшки стрелу с изображением семи дьяволов.

...И опять услыхал Туля плеск разбежавшейся по песчаной кошке волны. Потом все стихло.

Туля подошел ко входу в чум. Осторожно потрогал шкуру, прикрывавшую вход, — думал приоткрыть ее и приложить ухо к щели. Шкуру держали изнутри.

Прижмурил Туля глаза, брови сдвинул:

— Обмануть хотят меня... За то, что с ними вместе на острог ходил? Им помогал? Ладно! Скоро узнает воевода пустозерский про всех воров-погромщиков поименно.

Потоптался еще немного около чума, попробовал ухо к нюку приложить... Нет, нюк да поднючье съедали все звуки.

Плюнул Туля и сел на сани.

Время, казалось ему, остановилось. Зато накипала в сердце злоба ко всем карачеям. Так бы вот всех и перерезал!

— Много их, — бормотал Туля вслух. — А будь меньше... Хо-хо. Крепка у Тули рука, остер нож! С пятерыми один управится Туля... И так будет! Будет так!.. [- 97 -]

А теперь — их сила. Терпи, Туля!.. Терпи?! Зачем — терпи?! Не хочу! Уйду! Сейчас вот запрягу оленей и уйду! К жене, к сыну уйду!.. Сколько дней уж не видел жены.

А жена — тца-тца... слаще горячей оленьей печенки жена.

Разгладились морщины от этих дум на лбу. Забылись карачеи, что сидят в чуме.

— Туля-а-а, — долетело до его ушей.

Он опомнился. Сообразил — в чум зовут... Отозвался:

— Иду-у-у... Сундей сказал ему:

— Ты, Туля, — сын рода Ванюты, — дай клятву перед самым большим из ваших богов о молчании.

Туля дал клятву по правилам своего рода. Только и всего... Впрочем, еще два слова услышал он от Сундея:

— Снимайте чум!

Быстро запрягли оленей. Того быстрее чум разобрали — поехали.

Поехали к чуму Сундея, чтобы там распроститься со своим старшиной.

Вскоре началась пурга. Сундей как будто бы даже обрадовался этому. Сказал Ичберею:

— Я спел последнюю песню. Пусть теперь хад поет, воет, снегом плюется — я не боюсь хад. Чум наш близко — гони оленей.

Гикнул Ичберей, пхнул хореем передового — понеслись.

И не разберешь теперь: то ли хад поет свои жуткие песни, то ли от быстрого бега оленей ветер воет в ушах.

Небывалое спокойствие ощутил Сундей, когда сын уложил его под оленьи шкуры.

— Наотдыхаюсь, — говорит, — теперь. Всю жизнь торопился жить, все некогда было отдохнуть. Будешь теперь ты старшим в чуме — мне поверишь... Отдохну...

И закрыл глаза.

«Сейчас умрет, надо быть», — подумал Ичберей и [- 98 -] сел около головы отца, чтобы легче было уловить ухом последние вздохи умирающего.

Ошибся: от сознания, что покончены все счеты с жизнью, что не надо больше заботиться ни о чем, не надо думать, как лучше, как больнее досадить пустозерскому воеводе, — его самому большому врагу, — Сундей почувствовал неожиданную бодрость, прилив сил. Открыл глаза и улыбнулся.

— Ичберей, сын мой хороший!.. Жизнь — дорога. Есть дороги длинные, есть короткие. Не бывает только дорог без начала, без конца. Я шел по длинной дороге. Больше сотни годов шел. Устал, как олень после большого перегона. И вот — конец моей дороги. Ни еды, ни питья — ничего не надо мне с устатку, а только бы скорее, как оленю после перебежки, сунуться на землю да отдохнуть. Ты устроил мне для лежанья хорошо: мягко, тепло. Мое тело радо отдыху. Голове моей не надо думать о завтрашнем дне — она тоже отдыху рада... Ты долго не спал — ляг. Чую, буду жить еще день-два. Пусть посидит со мной твой сын Хаско. Будет мне скучно — буду рассказывать ему про то, как жил. Будет худо — велю тебя разбудить.

Ичберей привык верить отцу во всем.

Говорит отец: «Буду жить», — так и будет: поживет еще. И сразу же почувствовал смертельную усталость. Сказал жене:

— Правда, пусть сидит Хаско с отцом. Он не ходил под острог. Наладь спанье...

— Поспи, поспи маленько, — перебил его Сундей. — Я, может, тоже засну скоро. А ты, Хаско, не жалей еды для огня — в борке стоим, дров хватит на такой костер, что чум спалить можно. Огонь — он хорошо: веселее при.огне. Да и тепло дает огонь.

Хаско набрал большую охапку сучьев и бросил их на огонь. Пламя костра разбилось на трепещущие струи, и каждая струя была бледнее целого, породившего ее. Сундей, глядя на огонь, сказал Хаско: